Принципы
Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом.
Откуда я беру свои правила
У меня недавно в очередной раз спросили: а откуда я беру вот эти свои правила, которыми руководствуюсь? Я не нашёлся что ответить, кроме как — придумываю для себя.
И формально ответ-то правильный. Я действительно придумываю их для себя, считаю их близкими и верю, что им правильно следовать. Правильно не в смысле универсального правила, а в смысле — я считаю это правильным для себя.
Но тем не менее этот ответ ничего не раскрывает. Поэтому здесь я хочу разобрать подробнее: что же на меня повлияло, на моё мировосприятие. И каким образом я «придумываю» вот эти правила, на которые опираюсь.
Основные источники, которые на меня повлияли:
В этой статье я хочу сфокусироваться только на кантовском императиве. Об остальном говорить не буду — либо, может, раскрою в каких-то будущих статьях.
Но по сути во всех этих концепциях есть одна сквозная красная линия: следовать пути независимо от обстоятельств, то есть сохранять верность выбранному пути. А остальные детали — они про то, как этот путь формируется и как именно ему следовать. Основа, мне кажется, одна. И возможно, именно поэтому на меня и повлияли вот эти, так назовём их, философские направления.
Сразу разведу два понятия, которые дальше будут важны: правила и принципы. Правила — это конкретные решения о том, как поступить в той или иной ситуации. Они у меня постоянно меняются. А принцип — это сама цель, вектор: стремление к некой нравственности или этике (эти два слова я в тексте использую просто как синонимы).
Так вот, правила меняются, а принцип остаётся. Периодически бывает так: вспоминая какое-то своё поведение годовалой давности, я прихожу в ужас, мне становится стыдно. Понимаю, что сейчас ни за что бы так себя не повёл. И так же понимаю — может быть, через год я с таким же ужасом буду воспринимать какие-то свои сегодняшние поступки.
То есть конкретные, прикладные правила меняются. Но сам вектор, сам принцип, сохраняется.
И ещё пара рамок для этого текста. Я намеренно игнорирую детерминистические и нейробиологические причины, которыми обосновывают отсутствие свободы воли. Предлагаю воспринимать свободу воли как ту условность, которую мы обычно подразумеваем в обыденной жизни и в принятии решений.
Терминологию Канта я по возможности буду избегать, чтобы упростить подачу, — лишь изредка буду её упоминать. А в конце, в приложении, ты можешь прочесть краткий конспект книги «Основы метафизики нравственности», где терминология сохранена.
И формально ответ-то правильный. Я действительно придумываю их для себя, считаю их близкими и верю, что им правильно следовать. Правильно не в смысле универсального правила, а в смысле — я считаю это правильным для себя.
Но тем не менее этот ответ ничего не раскрывает. Поэтому здесь я хочу разобрать подробнее: что же на меня повлияло, на моё мировосприятие. И каким образом я «придумываю» вот эти правила, на которые опираюсь.
Основные источники, которые на меня повлияли:
- Бусидо — верность выбранному пути несмотря ни на что.
- «Путь воина» Кастанеды — отсутствие привязанности к исходу. Безусловность поступка: он не привязан ни к результату, ни к цели и не имеет под собой никакой внешней предпосылки.
- Философия дзен — причём, наверное, больше школы Сото: практика сама по себе есть цель.
- Кантовский императив — ценность заключается в самом поступке.
- Стоицизм — различать, что тебе подвластно, а что нет. Держаться того, что зависит от тебя, и принимать остальное.
В этой статье я хочу сфокусироваться только на кантовском императиве. Об остальном говорить не буду — либо, может, раскрою в каких-то будущих статьях.
Но по сути во всех этих концепциях есть одна сквозная красная линия: следовать пути независимо от обстоятельств, то есть сохранять верность выбранному пути. А остальные детали — они про то, как этот путь формируется и как именно ему следовать. Основа, мне кажется, одна. И возможно, именно поэтому на меня и повлияли вот эти, так назовём их, философские направления.
Сразу разведу два понятия, которые дальше будут важны: правила и принципы. Правила — это конкретные решения о том, как поступить в той или иной ситуации. Они у меня постоянно меняются. А принцип — это сама цель, вектор: стремление к некой нравственности или этике (эти два слова я в тексте использую просто как синонимы).
Так вот, правила меняются, а принцип остаётся. Периодически бывает так: вспоминая какое-то своё поведение годовалой давности, я прихожу в ужас, мне становится стыдно. Понимаю, что сейчас ни за что бы так себя не повёл. И так же понимаю — может быть, через год я с таким же ужасом буду воспринимать какие-то свои сегодняшние поступки.
То есть конкретные, прикладные правила меняются. Но сам вектор, сам принцип, сохраняется.
И ещё пара рамок для этого текста. Я намеренно игнорирую детерминистические и нейробиологические причины, которыми обосновывают отсутствие свободы воли. Предлагаю воспринимать свободу воли как ту условность, которую мы обычно подразумеваем в обыденной жизни и в принятии решений.
Терминологию Канта я по возможности буду избегать, чтобы упростить подачу, — лишь изредка буду её упоминать. А в конце, в приложении, ты можешь прочесть краткий конспект книги «Основы метафизики нравственности», где терминология сохранена.
Не «должен», а «выбираю»
Я не согласен с позицией Канта относительно долженствования. По сути, он приравнивает долженствование к следованию собственной этике — и в этом случае оно не несёт негативной коннотации. Но я всё равно не могу воспринимать это слово в чистом виде: мы понимаем его контекст, его семантику.
Я не согласен с тем, что категорический императив должен равняться долгу. Мне ближе формат выбора: я выбираю для себя следование этическим принципам, а не «должен» им следовать.
Кант говорит, что этика неразрывно связана со свободой — со свободой воли выбирать себе принципы поведения. И вот здесь я вижу риторический конфликт между свободой и долженствованием: для меня они противоположны. Поэтому я и воспринимаю кантовский императив не с точки зрения долга, а с точки зрения выбора его для себя.
В универсальные, общие для всех принципы нравственности я тоже не верю. Даже в такие, которые мы выбрали бы как общечеловеческие, — например, право на жизнь. Я полностью разделяю «Всеобщую декларацию прав человека», но не могу воспринимать её как обязательную для принятия всеми людьми в мире.
Я не согласен с тем, что категорический императив должен равняться долгу. Мне ближе формат выбора: я выбираю для себя следование этическим принципам, а не «должен» им следовать.
Кант говорит, что этика неразрывно связана со свободой — со свободой воли выбирать себе принципы поведения. И вот здесь я вижу риторический конфликт между свободой и долженствованием: для меня они противоположны. Поэтому я и воспринимаю кантовский императив не с точки зрения долга, а с точки зрения выбора его для себя.
В универсальные, общие для всех принципы нравственности я тоже не верю. Даже в такие, которые мы выбрали бы как общечеловеческие, — например, право на жизнь. Я полностью разделяю «Всеобщую декларацию прав человека», но не могу воспринимать её как обязательную для принятия всеми людьми в мире.
Всеобщая декларация прав человека
https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml
https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/declarations/declhr.shtml
Многие нравственные принципы различаются от общества к обществу, от культуры к культуре. И я думаю, пройдёт ещё очень долгий период, прежде чем мы придём к общечеловеческим принципам. А может быть, это не случится никогда. Человеку тяжело, ему особенно не свойственно действовать независимо от обстоятельств.
То же право на жизнь нарушается сплошь и рядом, и всегда находится оправдание, почему в том или ином случае им считается корректным пренебречь. Поэтому, когда я говорю о принципах нравственности или этики, речь идёт именно о тех, которые я сам для себя выбираю, — а не о каких-то универсальных законах.
А раз я опираюсь на свободно выбранные принципы, стоит сказать, что я вообще понимаю под свободой. Действовать по своей воле — значит поступать не по внешнему принуждению, а исходя из собственного понимания того, как правильно. Это понимание и есть принципы.
Мы часто ведём беседы о важности свободы в разных аспектах: о политической, о социальной, о свободе мышления, о свободе слова. Есть у нас и свобода воли, исходя из которой мы действуем. И воля бывает двух видов: либо мы сами определяем принципы, по которым живём, либо эти принципы нам навязывает внешняя среда. Настоящая свобода воли возможна только в первом случае, когда принципы идут от тебя самого, — а не во втором, когда их навязали извне.
Тут легко перепутать свободу со вседозволенностью. Одно из определений свободы, которое я слышал, звучит примерно так: свобода — это возможность совершать любые действия, любые поступки, не ограничивая себя никакими правилами или законами.
Я не уверен, что это и есть свобода. Мне кажется, тут скорее подчинение случайным флуктуациям эмоций, этим позывам, — а не свободная воля. Логичнее определить иначе: свобода — это возможность создать для себя самого правила и законы и следовать им.
Ключевое здесь то, что ты сам для себя создаёшь эти правила. А не подчиняешься внешнему — правилам религии, государства — или своим же сиюминутным эмоциональным порывам. Последнее, кстати, тоже не свобода, а подчинение: просто не внешнему диктату, а собственным порывам.
Если совсем коротко: действовать без всякой опоры — без ограничений, законов, принципов, без любого внешнего или внутреннего влияния — это не свобода. Это какой-то хаос. Настоящая свобода — это когда ты действуешь, опираясь на собственные законы и собственные принципы, которые выработал сам.
То же право на жизнь нарушается сплошь и рядом, и всегда находится оправдание, почему в том или ином случае им считается корректным пренебречь. Поэтому, когда я говорю о принципах нравственности или этики, речь идёт именно о тех, которые я сам для себя выбираю, — а не о каких-то универсальных законах.
А раз я опираюсь на свободно выбранные принципы, стоит сказать, что я вообще понимаю под свободой. Действовать по своей воле — значит поступать не по внешнему принуждению, а исходя из собственного понимания того, как правильно. Это понимание и есть принципы.
Мы часто ведём беседы о важности свободы в разных аспектах: о политической, о социальной, о свободе мышления, о свободе слова. Есть у нас и свобода воли, исходя из которой мы действуем. И воля бывает двух видов: либо мы сами определяем принципы, по которым живём, либо эти принципы нам навязывает внешняя среда. Настоящая свобода воли возможна только в первом случае, когда принципы идут от тебя самого, — а не во втором, когда их навязали извне.
Тут легко перепутать свободу со вседозволенностью. Одно из определений свободы, которое я слышал, звучит примерно так: свобода — это возможность совершать любые действия, любые поступки, не ограничивая себя никакими правилами или законами.
Я не уверен, что это и есть свобода. Мне кажется, тут скорее подчинение случайным флуктуациям эмоций, этим позывам, — а не свободная воля. Логичнее определить иначе: свобода — это возможность создать для себя самого правила и законы и следовать им.
Ключевое здесь то, что ты сам для себя создаёшь эти правила. А не подчиняешься внешнему — правилам религии, государства — или своим же сиюминутным эмоциональным порывам. Последнее, кстати, тоже не свобода, а подчинение: просто не внешнему диктату, а собственным порывам.
Если совсем коротко: действовать без всякой опоры — без ограничений, законов, принципов, без любого внешнего или внутреннего влияния — это не свобода. Это какой-то хаос. Настоящая свобода — это когда ты действуешь, опираясь на собственные законы и собственные принципы, которые выработал сам.
Чем мне дорог категорический императив
Вот на этой идее — что ты сам себе законодатель — и держится категорический императив. Мне он импонирует именно тем, что поступки, исходящие из него, постоянны. Тебе не нужно каждый раз заново принимать решение: у тебя уже есть этические правила.
И при этом я воспринимаю кантовский императив как следование своим собственным принципам — в отличие, например, от христианских правил. Те, во-первых, держатся на страхе (попасть в ад либо, наоборот, стремление попасть в рай), а во-вторых, определены религией.
А кантовские принципы ты определяешь сам и следуешь им только потому, что сам их принял, — а не из-за давления религии или других причин. Ты следуешь им, исходя из своего понимания морали, а не потому, что так говорит религия или кто-то ещё.
И в моём понимании кантовский императив можно применять почти в любой ситуации — кроме той, где нужно прийти к наименьшему злу. Но к этому исключению я ещё вернусь, это отдельный разговор.
Есть в этом императиве ещё один важный поворот. В нём мы одновременно являемся исполнителями некоего закона, неких принципов — и в то же время их авторами. То есть мы не исполняем волю бога или государства, а сами создаём свои законы и сами им следуем.
И вот в чём, на мой взгляд, главная «вкусность» категорического императива, его привлекательность. Следуя ему, ты не только создаёшь для себя правила поведения, свою нравственность, свои этические принципы. Ты ещё и делаешь мир лучше — таким, каким сам считаешь его лучшим.
Ведь как звучит его главная формулировка? «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом». То есть, принимая решение и действуя, ты тем самым как бы заявляешь миру, каким хочешь его видеть. И своими поступками ты творишь этот мир — а значит, делаешь его лучше.
На эти рассуждения ты можешь возразить: «Слушай, ну если каждый сам выдумывает свои принципы, сам выдумывает, что назвать этичным и нравственным, — то какой в этих принципах вообще смысл? Каждый придумывает себе правила, но они же будут друг другу противоречить».
Так вот, как раз-таки всё наоборот. Именно этим мне и нравится категорический императив Канта: он очень простой и при этом имеет под собой всеобщую природу. Его не нужно адаптировать к социуму, к личности. Действуй так, как ты хотел бы, чтобы действовали все люди, — простым языком его можно выразить вот так. И уже исходя из этого фундамента можно выводить свои правила. Например, никогда не переходить дорогу на красный свет.
И при этом я воспринимаю кантовский императив как следование своим собственным принципам — в отличие, например, от христианских правил. Те, во-первых, держатся на страхе (попасть в ад либо, наоборот, стремление попасть в рай), а во-вторых, определены религией.
А кантовские принципы ты определяешь сам и следуешь им только потому, что сам их принял, — а не из-за давления религии или других причин. Ты следуешь им, исходя из своего понимания морали, а не потому, что так говорит религия или кто-то ещё.
И в моём понимании кантовский императив можно применять почти в любой ситуации — кроме той, где нужно прийти к наименьшему злу. Но к этому исключению я ещё вернусь, это отдельный разговор.
Есть в этом императиве ещё один важный поворот. В нём мы одновременно являемся исполнителями некоего закона, неких принципов — и в то же время их авторами. То есть мы не исполняем волю бога или государства, а сами создаём свои законы и сами им следуем.
И вот в чём, на мой взгляд, главная «вкусность» категорического императива, его привлекательность. Следуя ему, ты не только создаёшь для себя правила поведения, свою нравственность, свои этические принципы. Ты ещё и делаешь мир лучше — таким, каким сам считаешь его лучшим.
Ведь как звучит его главная формулировка? «Поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом». То есть, принимая решение и действуя, ты тем самым как бы заявляешь миру, каким хочешь его видеть. И своими поступками ты творишь этот мир — а значит, делаешь его лучше.
На эти рассуждения ты можешь возразить: «Слушай, ну если каждый сам выдумывает свои принципы, сам выдумывает, что назвать этичным и нравственным, — то какой в этих принципах вообще смысл? Каждый придумывает себе правила, но они же будут друг другу противоречить».
Так вот, как раз-таки всё наоборот. Именно этим мне и нравится категорический императив Канта: он очень простой и при этом имеет под собой всеобщую природу. Его не нужно адаптировать к социуму, к личности. Действуй так, как ты хотел бы, чтобы действовали все люди, — простым языком его можно выразить вот так. И уже исходя из этого фундамента можно выводить свои правила. Например, никогда не переходить дорогу на красный свет.
Эту статью дополняет моя другая — «Ты лжец, мошенник, вор», где я рассуждаю, как мы принимаем решения и оцениваем свои поступки как правильные или неправильные.
https://kinyokushugisha.ru/tpost/m14xhoio51-tilzhets-moshennik-ivor
https://kinyokushugisha.ru/tpost/m14xhoio51-tilzhets-moshennik-ivor
Ради результата или ради самого поступка
Чтобы было яснее, разведём два типа императивов. Гипотетический подразумевает: чтобы получить А, тебе нужно сделать Б. Это когда ты совершаешь поступок ради какого-то результата. Категорический же безусловен и ценен сам по себе: его ценность — в самом поступке.
Разберём на примерах. Гипотетический императив подразумевает, что мы что-то делаем, чтобы что-то получить. Например, я совершаю добрый поступок — тот, который считаю добрым, — чтобы почувствовать себя добрым. Я ем здоровую еду, чтобы быть здоровым. Я честен с человеком, чтобы сохранить репутацию. Это и есть гипотетический императив: чтобы получить Y, я делаю X.
А категорический подразумевает, что основа поступка — это принцип, которому ты следуешь, а не результат, который хочешь получить. Внешне действия могут быть идентичны, что при категорическом императиве, что при гипотетическом. Но их основа разная.
И поэтому действие, основанное на категорическом императиве, не изменится при смене обстоятельств: его основа остаётся прежней. А вот гипотетический императив действие поменять может. Ведь для достижения цели в какой-то ситуации может оказаться, наоборот, выгодно обмануть людей. И поведение получается менее устойчивым.
Сюда же — про один соблазнительный, но ущербный вариант гипотетического императива. Есть такая формулировка: мол, нужно делать то, что ведёт к счастью. Причём работает она и в личных решениях (делать то, что приведёт к твоему счастью), и в общественных (совершать поступки, которые умножат счастье в мире). И кажется, хоть это и гипотетический императив, он несёт в себе благо.
Но основная проблема здесь в том, что формулировка опирается на абстрактное понятие — «счастье». А оно неопределимо. Трактуется по-разному, эгоистично, и вывести из такой установки какие-либо универсальные принципы поведения невозможно.
Разберём на примерах. Гипотетический императив подразумевает, что мы что-то делаем, чтобы что-то получить. Например, я совершаю добрый поступок — тот, который считаю добрым, — чтобы почувствовать себя добрым. Я ем здоровую еду, чтобы быть здоровым. Я честен с человеком, чтобы сохранить репутацию. Это и есть гипотетический императив: чтобы получить Y, я делаю X.
А категорический подразумевает, что основа поступка — это принцип, которому ты следуешь, а не результат, который хочешь получить. Внешне действия могут быть идентичны, что при категорическом императиве, что при гипотетическом. Но их основа разная.
И поэтому действие, основанное на категорическом императиве, не изменится при смене обстоятельств: его основа остаётся прежней. А вот гипотетический императив действие поменять может. Ведь для достижения цели в какой-то ситуации может оказаться, наоборот, выгодно обмануть людей. И поведение получается менее устойчивым.
Сюда же — про один соблазнительный, но ущербный вариант гипотетического императива. Есть такая формулировка: мол, нужно делать то, что ведёт к счастью. Причём работает она и в личных решениях (делать то, что приведёт к твоему счастью), и в общественных (совершать поступки, которые умножат счастье в мире). И кажется, хоть это и гипотетический императив, он несёт в себе благо.
Но основная проблема здесь в том, что формулировка опирается на абстрактное понятие — «счастье». А оно неопределимо. Трактуется по-разному, эгоистично, и вывести из такой установки какие-либо универсальные принципы поведения невозможно.
Важен мотив, а не результат
Из этого различения вытекает, пожалуй, самое важное. Кант отделяет этическое поведение от его результатов.
Условно: человек действует этично, потому что он добрый по природе, или воспитан добрым, или находится в среде добрых людей, и для него это естественное поведение. Это ещё не значит, что он поступает нравственно. Потому что в данном случае можно сказать, что он поступает просто привычным для себя образом.
А нравственность проявляется тогда, когда человек опирается непосредственно на принципы, которым следует, и действует исходя из них — несмотря на личные обстоятельства или конкретную ситуацию. Когда в основе его поступка лежит именно следование своим принципам. Некая добрая воля, в силу которой он следует добру — но не потому, что это ему свойственно, а потому, что таковы его принципы.
Если человек всегда действует так, то он будет действовать так независимо от обстоятельств. Независимо от того, хорошо ему или плохо, есть у него ресурсы или нет. Потому что он понимает: такое поведение требуют принципы, которые он выбрал для себя.
Нравственность поступка опять же определяется не результатом. Не тем, добрый человек или нет, совершает ли он поступок из добрых побуждений. А именно тем, совершается ли он на основе принципов, которые человек для себя принял. Ну, или, скорее, давайте я буду говорить о себе: тем, исходит ли поступок из принципов, которые принял для себя я.
Потому что это как с корректностью решений. Давайте начнём немного с абстрактного — с покера. В покере есть такое понятие — математическое ожидание действия. Это когда ты оцениваешь своё действие исходя из позиции за столом, размера стека, карт на руках. Исходя из того, как играют соперники, на каких они позициях, как сходили до тебя, какой у них стиль игры.
Ты всё это учитываешь, чтобы просчитать эффективность своего действия. И у тебя есть ожидание, сколько это действие может принести тебе прибыли. Это и есть математическое ожидание.
Но даже корректное по математическому ожиданию действие не обязательно будет успешным: всегда есть некая вероятность. И даже идеально совершённое действие может привести к проигрышу. Зато если ты на дистанции всегда совершаешь правильное действие, с плюсовым математическим ожиданием, то на дистанции ты будешь выигрывать.
То же самое в жизни, при принятии любых решений. Неважно, оказалось решение успешным или нет. Важно, из правильных ли предпосылок ты исходил, когда его принимал.
Давайте снова уйдём в абстракцию. Решаешь ты поехать в Таиланд. Идеально просчитал дни отпуска, стоимость билетов, курорта и так далее. Приезжаешь — а там, не знаю, какое-нибудь стихийное бедствие или аномальные дожди. И ты начинаешь себя корить: «Блин, надо было выбрать другой курорт, я же рассматривал другой».
И это абсолютно бессмысленно: мы не можем предполагать, что будет в будущем. Но если мы исходили из правильных предпосылок, то решение правильное — несмотря на результат. То есть корректность решения оценивается по тому, на основе каких предпосылок оно принято, а не по результату.
То же самое и с поступками, которые оцениваются с точки зрения нравственности. Важен не результат. То, что твой поступок оказался позитивным, корректным, что человек остался тебе благодарен, — или, наоборот, поступок привёл к каким-то потерям, человек на тебя обозлился, ещё что-то, — это всё вторично. А первично именно то, совершён ли поступок исходя из принятых для себя принципов.
Из этого же вытекает ещё одно следствие: по внешнему поступку нельзя судить о человеке. Если мы видим, что человек поступает по-доброму, мы не можем сказать, что он добрый, что он действует согласно некой доброй воле. Мы видим только внешние проявления и не видим принципов, на основе которых это поведение строится.
Например, человек может так поступать чисто по своей природной склонности. И тогда здесь нет акта доброй воли — есть просто его типичное, привычное поведение. А ещё человек может поступать так из собственной выгоды. То есть, хоть внешне поступок и выглядит как проявление доброй воли, в его основе может лежать корысть. А значит, самой доброй воли в нём нет.
Нужно ли тогда оценивать людей по тому, является ли их поведение на самом деле проявлением доброй воли, склонности или корысти? Я считаю, нет. Эти принципы нужны в первую очередь не для того, чтобы оценивать мир и других людей. А для того, чтобы применять их к собственному поведению. И через собственное поведение влиять на мир.
Хороший пример приводит сам Кант — пример уже позитивного поступка. Есть торговец, который может устанавливать разным покупателям разные цены ради выгоды. Видит постоянного клиента — называет цену поменьше. Видит случайного покупателя или ребёнка, которого можно обмануть, — называет завышенную. Такое поведение мы считаем неэтичным.
Но так мало кто поступает: большинство продавцов называют одну и ту же цену всем. Почему? Чтобы сохранить репутацию и благодаря ей заработать больше в долгосрочной перспективе. То есть поступок мы воспринимаем как этичный, а мотивы у него корыстные.
И проблема в том, что если в какой-то ситуации тому же торговцу окажется выгодна неэтичная позиция, он изменит поведение и поступит неэтично. Поэтому позиция «исходить из целей, из результата» ущербна — даже если твои поступки как следствие можно оценить как этичные.
И только если действовать из категорического императива и назначать на товар одну и ту же цену — потому что ты хотел бы жить в честном мире и потому что для тебя ценен каждый человек, — поступок будет более устойчивым. Более устойчивым в этическом и нравственном смысле.
Так мы постоянно возвращаемся к важности изначального мотива. Потому что, если в мотиве нет этики, то любой другой ресурс может обернуться условным злом. Талант человека, его сила, его склонность к доброте, его ум — в той или иной ситуации они могут оказаться оружием. И только опираясь на принципы этики, доброты, мы приобретаем нравственную устойчивость.
Ещё по поводу важности мотивов можно привести пример с государственными законами. Есть отдельная статья за убийство со злым умыслом и отдельная — за убийство по неосторожности. И первое наказывается суровее второго. В суде вообще всегда важны мотивы человека, а не только конечный результат его действий. Такую же позицию я стараюсь применять ко всем своим действиям — чтобы у каждого был мотив, за который, условно скажем, не стыдно.
Кстати, по Канту забота о собственном счастье тоже является долгом: несчастливому человеку сложнее следовать принципам нравственности, чем счастливому. Поэтому, заботясь о своём счастье, ты заодно поддерживаешь и соблюдение своих принципов. А как следствие — и соблюдение нравственности в целом.
Условно: человек действует этично, потому что он добрый по природе, или воспитан добрым, или находится в среде добрых людей, и для него это естественное поведение. Это ещё не значит, что он поступает нравственно. Потому что в данном случае можно сказать, что он поступает просто привычным для себя образом.
А нравственность проявляется тогда, когда человек опирается непосредственно на принципы, которым следует, и действует исходя из них — несмотря на личные обстоятельства или конкретную ситуацию. Когда в основе его поступка лежит именно следование своим принципам. Некая добрая воля, в силу которой он следует добру — но не потому, что это ему свойственно, а потому, что таковы его принципы.
Если человек всегда действует так, то он будет действовать так независимо от обстоятельств. Независимо от того, хорошо ему или плохо, есть у него ресурсы или нет. Потому что он понимает: такое поведение требуют принципы, которые он выбрал для себя.
Нравственность поступка опять же определяется не результатом. Не тем, добрый человек или нет, совершает ли он поступок из добрых побуждений. А именно тем, совершается ли он на основе принципов, которые человек для себя принял. Ну, или, скорее, давайте я буду говорить о себе: тем, исходит ли поступок из принципов, которые принял для себя я.
Потому что это как с корректностью решений. Давайте начнём немного с абстрактного — с покера. В покере есть такое понятие — математическое ожидание действия. Это когда ты оцениваешь своё действие исходя из позиции за столом, размера стека, карт на руках. Исходя из того, как играют соперники, на каких они позициях, как сходили до тебя, какой у них стиль игры.
Ты всё это учитываешь, чтобы просчитать эффективность своего действия. И у тебя есть ожидание, сколько это действие может принести тебе прибыли. Это и есть математическое ожидание.
Но даже корректное по математическому ожиданию действие не обязательно будет успешным: всегда есть некая вероятность. И даже идеально совершённое действие может привести к проигрышу. Зато если ты на дистанции всегда совершаешь правильное действие, с плюсовым математическим ожиданием, то на дистанции ты будешь выигрывать.
То же самое в жизни, при принятии любых решений. Неважно, оказалось решение успешным или нет. Важно, из правильных ли предпосылок ты исходил, когда его принимал.
Давайте снова уйдём в абстракцию. Решаешь ты поехать в Таиланд. Идеально просчитал дни отпуска, стоимость билетов, курорта и так далее. Приезжаешь — а там, не знаю, какое-нибудь стихийное бедствие или аномальные дожди. И ты начинаешь себя корить: «Блин, надо было выбрать другой курорт, я же рассматривал другой».
И это абсолютно бессмысленно: мы не можем предполагать, что будет в будущем. Но если мы исходили из правильных предпосылок, то решение правильное — несмотря на результат. То есть корректность решения оценивается по тому, на основе каких предпосылок оно принято, а не по результату.
То же самое и с поступками, которые оцениваются с точки зрения нравственности. Важен не результат. То, что твой поступок оказался позитивным, корректным, что человек остался тебе благодарен, — или, наоборот, поступок привёл к каким-то потерям, человек на тебя обозлился, ещё что-то, — это всё вторично. А первично именно то, совершён ли поступок исходя из принятых для себя принципов.
Из этого же вытекает ещё одно следствие: по внешнему поступку нельзя судить о человеке. Если мы видим, что человек поступает по-доброму, мы не можем сказать, что он добрый, что он действует согласно некой доброй воле. Мы видим только внешние проявления и не видим принципов, на основе которых это поведение строится.
Например, человек может так поступать чисто по своей природной склонности. И тогда здесь нет акта доброй воли — есть просто его типичное, привычное поведение. А ещё человек может поступать так из собственной выгоды. То есть, хоть внешне поступок и выглядит как проявление доброй воли, в его основе может лежать корысть. А значит, самой доброй воли в нём нет.
Нужно ли тогда оценивать людей по тому, является ли их поведение на самом деле проявлением доброй воли, склонности или корысти? Я считаю, нет. Эти принципы нужны в первую очередь не для того, чтобы оценивать мир и других людей. А для того, чтобы применять их к собственному поведению. И через собственное поведение влиять на мир.
Хороший пример приводит сам Кант — пример уже позитивного поступка. Есть торговец, который может устанавливать разным покупателям разные цены ради выгоды. Видит постоянного клиента — называет цену поменьше. Видит случайного покупателя или ребёнка, которого можно обмануть, — называет завышенную. Такое поведение мы считаем неэтичным.
Но так мало кто поступает: большинство продавцов называют одну и ту же цену всем. Почему? Чтобы сохранить репутацию и благодаря ей заработать больше в долгосрочной перспективе. То есть поступок мы воспринимаем как этичный, а мотивы у него корыстные.
И проблема в том, что если в какой-то ситуации тому же торговцу окажется выгодна неэтичная позиция, он изменит поведение и поступит неэтично. Поэтому позиция «исходить из целей, из результата» ущербна — даже если твои поступки как следствие можно оценить как этичные.
И только если действовать из категорического императива и назначать на товар одну и ту же цену — потому что ты хотел бы жить в честном мире и потому что для тебя ценен каждый человек, — поступок будет более устойчивым. Более устойчивым в этическом и нравственном смысле.
Так мы постоянно возвращаемся к важности изначального мотива. Потому что, если в мотиве нет этики, то любой другой ресурс может обернуться условным злом. Талант человека, его сила, его склонность к доброте, его ум — в той или иной ситуации они могут оказаться оружием. И только опираясь на принципы этики, доброты, мы приобретаем нравственную устойчивость.
Ещё по поводу важности мотивов можно привести пример с государственными законами. Есть отдельная статья за убийство со злым умыслом и отдельная — за убийство по неосторожности. И первое наказывается суровее второго. В суде вообще всегда важны мотивы человека, а не только конечный результат его действий. Такую же позицию я стараюсь применять ко всем своим действиям — чтобы у каждого был мотив, за который, условно скажем, не стыдно.
Кстати, по Канту забота о собственном счастье тоже является долгом: несчастливому человеку сложнее следовать принципам нравственности, чем счастливому. Поэтому, заботясь о своём счастье, ты заодно поддерживаешь и соблюдение своих принципов. А как следствие — и соблюдение нравственности в целом.
А как же личная выгода?
Тут логично возразить: а как же выгода? Есть такая точка зрения — человек любые поступки совершает исходя из собственной выгоды. И даже если он делает что-то доброе, то всё равно делает это ради какой-то своей выгоды. Например, чтобы чувствовать себя хорошо или хорошо выглядеть в глазах окружающих. Выгода тут всё равно есть.
В большинстве случаев я, наверное, с этой концепцией согласен. Но всегда остаётся вопрос: а какая именно выгода стоит за действием? За ним вполне может стоять, например, выгода быть верным себе, своим идеалам. И тут речь уже не о выгоде материальной и не о том, как ты выглядишь в глазах окружающих.
Это, скорее, выгода эмоциональная — именно в том, чтобы оставаться верным себе, своим идеалам, следуя категорическому императиву. И это тоже может быть выгодой.
То есть мы всё равно можем применить правило, что человек всегда действует с точки зрения личной выгоды. И это нормально, как по мне. Даже если говорить о безусловных поступках на благо сообщества — здесь тоже есть выгода, просто неявная. Выгода в том, чтобы процветало всё сообщество. А если процветает сообщество, то и ты, находясь в нём, оказываешься более защищён.
Поэтому в самой концепции, что за любым поступком стоит какая-то личная выгода, я не вижу проблемы. Но, как по мне, стоит смотреть, какая именно выгода за этим стоит. И среди прочего это вполне может быть выгода просто следовать своим идеалам, оставаться верным себе.
Но хоть я и говорю, что под каждым поступком может содержаться личная выгода — даже если она в следовании своим принципам, — я также допускаю и возможность безусловных поступков. Причём они не обязательно оцениваются окружающими как добрые или злые: могут быть и вовсе нейтральными. Суть их в том, что они не привязаны ни к результату, ни к цели и не имеют под собой никакой внешней предпосылки.
Объяснение концепции безусловных поступков выходит за рамки этой статьи. Но в качестве примера можешь почитать заметку под названием «Пошли в Германию».
В большинстве случаев я, наверное, с этой концепцией согласен. Но всегда остаётся вопрос: а какая именно выгода стоит за действием? За ним вполне может стоять, например, выгода быть верным себе, своим идеалам. И тут речь уже не о выгоде материальной и не о том, как ты выглядишь в глазах окружающих.
Это, скорее, выгода эмоциональная — именно в том, чтобы оставаться верным себе, своим идеалам, следуя категорическому императиву. И это тоже может быть выгодой.
То есть мы всё равно можем применить правило, что человек всегда действует с точки зрения личной выгоды. И это нормально, как по мне. Даже если говорить о безусловных поступках на благо сообщества — здесь тоже есть выгода, просто неявная. Выгода в том, чтобы процветало всё сообщество. А если процветает сообщество, то и ты, находясь в нём, оказываешься более защищён.
Поэтому в самой концепции, что за любым поступком стоит какая-то личная выгода, я не вижу проблемы. Но, как по мне, стоит смотреть, какая именно выгода за этим стоит. И среди прочего это вполне может быть выгода просто следовать своим идеалам, оставаться верным себе.
Но хоть я и говорю, что под каждым поступком может содержаться личная выгода — даже если она в следовании своим принципам, — я также допускаю и возможность безусловных поступков. Причём они не обязательно оцениваются окружающими как добрые или злые: могут быть и вовсе нейтральными. Суть их в том, что они не привязаны ни к результату, ни к цели и не имеют под собой никакой внешней предпосылки.
Объяснение концепции безусловных поступков выходит за рамки этой статьи. Но в качестве примера можешь почитать заметку под названием «Пошли в Германию».
«Пошли в Германию»
https://kinyokushugisha.ru/tpost/gno3cck1m1-poshli-v-germaniyu
https://kinyokushugisha.ru/tpost/gno3cck1m1-poshli-v-germaniyu
Ловушка рационализации
Раз уж речь зашла о том, как мы объясняем себе свои поступки. У людей есть склонность к рационализации. Это вообще фундаментальный мыслительный процесс: он участвует в нашей картине мира, в принятии решений, в их оправдании.
И поэтому мы можем любое своё решение подогнать под какие-то абстрактные смыслы. Придумать, почему именно в этом случае требуется исключение из правил. Всегда обосновать правильность своих решений. Именно поэтому в поступках нельзя опираться на рационализацию, на обоснование. Опираться нужно только на принципы, которые лежат в основе всех наших действий.
И поэтому мы можем любое своё решение подогнать под какие-то абстрактные смыслы. Придумать, почему именно в этом случае требуется исключение из правил. Всегда обосновать правильность своих решений. Именно поэтому в поступках нельзя опираться на рационализацию, на обоснование. Опираться нужно только на принципы, которые лежат в основе всех наших действий.
Покажу, как это выглядит на практике. Я часто встречал оправдания поступков, которые сам бы расценил как неэтичные. Первое: «он сам со мной так поступил» — например, я его обманываю, потому что он обманывал меня. Второе: «я никому ничего плохого этим не сделал» — ну, например, моя ложь была невинной и без последствий.
Я считаю подобную логику порочной. Во-первых, рационализировать можно совершенно любой поступок: всегда найдётся оправдание, почему ты в этот раз поступил неэтично, не согласно своей воле, своим принципам. Во-вторых, ты всегда можешь ошибаться в оценке своих поступков. И в том, что твой поступок никому ничего плохого не принёс. И в том, что человек действительно поступил плохо, — а не ты его так воспринял и решил, что имеешь право ответить зеркально.
Вот, например, из относительно недавних случаев. Человек приходит в бассейн в отеле, куда нужно иметь свои тапочки либо купить их на входе. Он обманом проходит без тапочек, и его оправдание — «я никому плохого этим не сделал». Это как раз пример рационализации и ложной оценки. Потому что мы не знаем причины, по которой введено такое правило.
Ну, допустим, оно введено, во-первых, из соображений гигиены — чтобы, условно, не разносить грибок с подошвы, если он у тебя есть. А во-вторых, из соображений безопасности — чтобы ты не упал, не разбил голову и сотрудникам потом не пришлось убирать твой труп.
И ты думаешь, что несёшь риски только для себя, считаешь, что будешь осторожен. Но мы знаем: люди всегда переоценивают себя. И тем самым ты подвергаешь риску окружающих — тогда как правильный поступок, та же покупка тапочек на входе, не принёс бы тебе никакого вреда или потерь. То есть, если ты приходишь в условный бассейн, у которого есть свои правила, то этичным, в моём понимании, будет принять эти правила — либо не пользоваться бассейном.
И поэтому, чтобы не было таких казусов, корректнее всегда опираться на категорический императив, на его первую формулировку: исходить из максимы, чтобы твои поступки могли стать всеобщим законом. То есть: хочешь ли ты жить в мире, где все будут пытаться обманывать правила, нарушать их, потому что считают свои поступки безобидными? Я бы в таком мире жить не хотел. Поэтому для меня подобные поступки крайне аморальны, хотя внешне и могут казаться безобидными.
И тут ты можешь сказать: «По-моему, это какая-то чушь. Каждый человек и так знает, что нравственно, а что нет, — зачем эти принципы? Тем более в твоём понимании это не конкретные чёткие правила, а векторы. По-моему, всё это бессмысленно: действие с ними и без них будет идентичным».
А я отвечу: эти принципы нужны, чтобы твоё поведение не подчинялось внешним обстоятельствам, рационализации, текущему настроению, наличию или отсутствию физических или эмоциональных сил. Чтобы ты всегда, в любой ситуации мог действовать с опорой на свои принципы, подчиняясь их закону.
Я считаю подобную логику порочной. Во-первых, рационализировать можно совершенно любой поступок: всегда найдётся оправдание, почему ты в этот раз поступил неэтично, не согласно своей воле, своим принципам. Во-вторых, ты всегда можешь ошибаться в оценке своих поступков. И в том, что твой поступок никому ничего плохого не принёс. И в том, что человек действительно поступил плохо, — а не ты его так воспринял и решил, что имеешь право ответить зеркально.
Вот, например, из относительно недавних случаев. Человек приходит в бассейн в отеле, куда нужно иметь свои тапочки либо купить их на входе. Он обманом проходит без тапочек, и его оправдание — «я никому плохого этим не сделал». Это как раз пример рационализации и ложной оценки. Потому что мы не знаем причины, по которой введено такое правило.
Ну, допустим, оно введено, во-первых, из соображений гигиены — чтобы, условно, не разносить грибок с подошвы, если он у тебя есть. А во-вторых, из соображений безопасности — чтобы ты не упал, не разбил голову и сотрудникам потом не пришлось убирать твой труп.
И ты думаешь, что несёшь риски только для себя, считаешь, что будешь осторожен. Но мы знаем: люди всегда переоценивают себя. И тем самым ты подвергаешь риску окружающих — тогда как правильный поступок, та же покупка тапочек на входе, не принёс бы тебе никакого вреда или потерь. То есть, если ты приходишь в условный бассейн, у которого есть свои правила, то этичным, в моём понимании, будет принять эти правила — либо не пользоваться бассейном.
И поэтому, чтобы не было таких казусов, корректнее всегда опираться на категорический императив, на его первую формулировку: исходить из максимы, чтобы твои поступки могли стать всеобщим законом. То есть: хочешь ли ты жить в мире, где все будут пытаться обманывать правила, нарушать их, потому что считают свои поступки безобидными? Я бы в таком мире жить не хотел. Поэтому для меня подобные поступки крайне аморальны, хотя внешне и могут казаться безобидными.
И тут ты можешь сказать: «По-моему, это какая-то чушь. Каждый человек и так знает, что нравственно, а что нет, — зачем эти принципы? Тем более в твоём понимании это не конкретные чёткие правила, а векторы. По-моему, всё это бессмысленно: действие с ними и без них будет идентичным».
А я отвечу: эти принципы нужны, чтобы твоё поведение не подчинялось внешним обстоятельствам, рационализации, текущему настроению, наличию или отсутствию физических или эмоциональных сил. Чтобы ты всегда, в любой ситуации мог действовать с опорой на свои принципы, подчиняясь их закону.
Почему принципы, а не чувства
Рационализация — не единственное, что сбивает нас с принципов. Есть ещё эмоции и сиюминутные ощущения. Почему вообще нужно опираться в поведении на принципы, а не на личные чувства, ощущения и предпочтения? Потому что мы все по-разному воспринимаем окружающий мир.
Возьмём для примера боль: кто-то переносит её легко, а кто-то плохо. Кому-то даже лёгкая боль кажется невыносимой, тогда как другой переносит сильные ощущения гораздо проще.
Допустим, я переношу боль легко. Естественно, глядя на другого, я могу сказать: «Да что ты страдаешь? Просто перетерпи и сделай, что говорят». Я смотрю на его ситуацию со своей колокольни, а он может чувствовать всё совершенно иначе. Для него это может быть невыносимым страданием, которое я не в силах прочувствовать и о котором попросту не знаю.
В такой ситуации единственное, что я могу, — исходить из принципов уважения к человеку, к свободе его воли и его выбора. Можно предложить варианты действий, чтобы он сам решил, что ему лучше подходит.
То же касается и моральных переживаний. Допустим, человек потерял собаку. Другой может подумать: «Ну, собака — всего лишь животное, чего тут переживать?» Из-за того, что он не может понять и разделить это страдание, он относится к человеку холодно или даже насмехается над ним. Если же мы действуем исходя из принципов, а не из собственных ощущений, мы не позволим себе того пренебрежения, которое высказали бы, опираясь только на сиюминутные чувства и эмоции.
Ещё один пример, когда принципы и эмоции расходятся. Вот допустим, я испытываю ревность к человеку. Но что такое ревность? Она возникает, когда я чувствую, что человек уделяет внимание не только мне. Суть в том, что я чувствую себя обделённым.
В основе этого — моё убеждение, что я должен быть для человека единственным либо самым важным. Не было бы такого ощущения — не возникало бы и чувства обделённости. А на чём держится само убеждение? На том, что я осознанно или неосознанно считаю человека частично своей собственностью.
То есть ревность — это подсознательное заявление прав собственности на человека. И это противоречит всем адекватным гуманистическим принципам свободы воли. Когда я действую исходя из принципов уважения свободы и самостоятельности личности:
Почему же так трудно держаться принципов вопреки эмоциям? Будь мы чисто разумными существами и действуй исключительно с точки зрения разума — мы действовали бы только из нравственных установок. Но мы подвержены не только разуму: на нас влияют ещё и склонности, эмоции, рационализации.
И именно поэтому, когда мы выбираем действовать согласно принципам несмотря ни на что, мы часто воспринимаем это как долг, как принуждение. Но по сути это не принуждение, а выбор. Мы выбираем так действовать.
Возьмём бытовой пример. Хотите вы похудеть, и для этого нужно меньше есть сладкого. Это можно воспринимать как принуждение: я вынужден не есть сладкое, хотя очень хочу, и страдаю из-за этого. Тяга организма к сладкому никуда не девается, и, запрещая его себе, вы страдаете.
Но это же можно воспринять и как выбор: я выбираю не есть сладкое. Элемент страдания всё равно останется — но останется на физическом уровне, а на эмоциональном его будет гораздо меньше. Потому что теперь вы воспринимаете это не как принуждение, не как-то, что должны делать, а как выбор, как-то, что хотите делать.
И хотя это пример из гипотетического императива, ту же модель можно перенести и на категорический: вы выбираете следовать нравственным принципам. И когда вы делаете что-то, что продиктовано принципом, но не даёт вам эгоистического результата, страдание либо уходит, либо уменьшается. Потому что следование принципам становится для вас важнее.
И в основе всего этого лежит одно чувство — уважение к принципам. Именно оно и есть основа нравственного поведения. Причём это уважение не к людям, по отношению к которым ты совершаешь доброту, и не к результатам, к которым приводят твои добрые поступки. А именно к принципам, на основе которых ты действуешь.
Уважение к принципам — это чувство, благодаря которому ты им подчиняешься. При этом осознавая, что сами принципы — порождение твоего собственного разума, разума, который руководствуется свободой воли. И получается, что нравственное поведение — это подчинение, это уважение к принципам, основанным на твоей свободе воли.
Возьмём для примера боль: кто-то переносит её легко, а кто-то плохо. Кому-то даже лёгкая боль кажется невыносимой, тогда как другой переносит сильные ощущения гораздо проще.
Допустим, я переношу боль легко. Естественно, глядя на другого, я могу сказать: «Да что ты страдаешь? Просто перетерпи и сделай, что говорят». Я смотрю на его ситуацию со своей колокольни, а он может чувствовать всё совершенно иначе. Для него это может быть невыносимым страданием, которое я не в силах прочувствовать и о котором попросту не знаю.
В такой ситуации единственное, что я могу, — исходить из принципов уважения к человеку, к свободе его воли и его выбора. Можно предложить варианты действий, чтобы он сам решил, что ему лучше подходит.
То же касается и моральных переживаний. Допустим, человек потерял собаку. Другой может подумать: «Ну, собака — всего лишь животное, чего тут переживать?» Из-за того, что он не может понять и разделить это страдание, он относится к человеку холодно или даже насмехается над ним. Если же мы действуем исходя из принципов, а не из собственных ощущений, мы не позволим себе того пренебрежения, которое высказали бы, опираясь только на сиюминутные чувства и эмоции.
Ещё один пример, когда принципы и эмоции расходятся. Вот допустим, я испытываю ревность к человеку. Но что такое ревность? Она возникает, когда я чувствую, что человек уделяет внимание не только мне. Суть в том, что я чувствую себя обделённым.
В основе этого — моё убеждение, что я должен быть для человека единственным либо самым важным. Не было бы такого ощущения — не возникало бы и чувства обделённости. А на чём держится само убеждение? На том, что я осознанно или неосознанно считаю человека частично своей собственностью.
То есть ревность — это подсознательное заявление прав собственности на человека. И это противоречит всем адекватным гуманистическим принципам свободы воли. Когда я действую исходя из принципов уважения свободы и самостоятельности личности:
- Я никогда не буду проявлять ревность к человеку.
- Я всегда буду уважать его свободу действий и решений.
- Я буду просто испытывать радость в те моменты, когда человек проявляет внимание именно ко мне.
Почему же так трудно держаться принципов вопреки эмоциям? Будь мы чисто разумными существами и действуй исключительно с точки зрения разума — мы действовали бы только из нравственных установок. Но мы подвержены не только разуму: на нас влияют ещё и склонности, эмоции, рационализации.
И именно поэтому, когда мы выбираем действовать согласно принципам несмотря ни на что, мы часто воспринимаем это как долг, как принуждение. Но по сути это не принуждение, а выбор. Мы выбираем так действовать.
Возьмём бытовой пример. Хотите вы похудеть, и для этого нужно меньше есть сладкого. Это можно воспринимать как принуждение: я вынужден не есть сладкое, хотя очень хочу, и страдаю из-за этого. Тяга организма к сладкому никуда не девается, и, запрещая его себе, вы страдаете.
Но это же можно воспринять и как выбор: я выбираю не есть сладкое. Элемент страдания всё равно останется — но останется на физическом уровне, а на эмоциональном его будет гораздо меньше. Потому что теперь вы воспринимаете это не как принуждение, не как-то, что должны делать, а как выбор, как-то, что хотите делать.
И хотя это пример из гипотетического императива, ту же модель можно перенести и на категорический: вы выбираете следовать нравственным принципам. И когда вы делаете что-то, что продиктовано принципом, но не даёт вам эгоистического результата, страдание либо уходит, либо уменьшается. Потому что следование принципам становится для вас важнее.
И в основе всего этого лежит одно чувство — уважение к принципам. Именно оно и есть основа нравственного поведения. Причём это уважение не к людям, по отношению к которым ты совершаешь доброту, и не к результатам, к которым приводят твои добрые поступки. А именно к принципам, на основе которых ты действуешь.
Уважение к принципам — это чувство, благодаря которому ты им подчиняешься. При этом осознавая, что сами принципы — порождение твоего собственного разума, разума, который руководствуется свободой воли. И получается, что нравственное поведение — это подчинение, это уважение к принципам, основанным на твоей свободе воли.
Отвечать ли злом на зло
Тот же подход — принципы выше сиюминутной реакции — помогает ответить на один из самых частых вопросов, которые я слышу против того, чтобы действовать по принципам. Звучит он так: «Почему я должен, например, поступать по-доброму с человеком, который сам ко мне относится по-злому?» Абстрактные формулировки «добра» и «зла» я здесь, естественно, использую условно.
Давайте посмотрим на эту ситуацию через призму принципа: жить так, чтобы мы хотели, чтобы наше поведение стало всеобщим законом. Или давайте вообще отойдём от кантовской терминологии — чтобы моё поведение стало всеобщим принципом. Хотим ли мы, чтобы все люди на Земле точно так же отвечали условным злом на условное зло? И во что бы тогда превратился весь мир?
Во-первых, то, что мы считаем злом по отношению к себе, может иметь под собой множество причин, которых мы не осознаём и не видим, помимо непосредственно злого умысла. Например, невнимательность, рассеянность или слабая нравственность — то есть человек просто не осознаёт, что делает что-то плохое. Или усталость — не знаю, огрызнулся вечером после тяжёлой работы. Или тяжёлая жизненная ситуация, в которой он уже не может себя контролировать и в какой-то момент дал слабину.
Причин может быть много. И вот вы отвечаете на такой поступок злом. А человек, следуя этому же принципу, тоже должен ответить злом. В такой парадигме мир скатился бы в бездну за крайне короткий срок.
А если вы относитесь к человеку по-доброму, несмотря на его поведение? Что было бы, если бы так вёл себя весь мир? Очевидно, одно условно злое событие по отношению к вам или к кому-либо не создало бы цепочки, которая расходится, как снежный ком. Оно остановилось бы на одном моменте.
Кроме того, это увеличило бы общее количество добра в мире. Ведь, показывая друг другу этичное поведение, мы тем самым делаем мир более этичным. Наверняка вы можете вспомнить в своей жизни хоть один случай, когда кто-то взял с вас пример. То есть любой ваш поступок значим не только сам по себе — он ещё и влияет на весь мир. А раз так, полезно и воспринимать каждый свой поступок как влияющий на весь мир.
Эту мысль хорошо иллюстрирует одна игра из теории игр, связанная с договорами между людьми. В разных её вариантах есть, например, такой. Два человека поступают честно и получают среднее вознаграждение. Один может поступить с другим нечестно и получить больше — но тогда второй не получит ничего. А если оба поступят нечестно, то оба останутся ни с чем.
Эта игра исследует лучшие способы поведения. И вариант вроде «глаз за глаз» оказывается ущербным для жизни: он скатывает всё в ад. А выигрышный вариант — тот, где ты прощаешь и даёшь человеку шанс.
Давайте посмотрим на эту ситуацию через призму принципа: жить так, чтобы мы хотели, чтобы наше поведение стало всеобщим законом. Или давайте вообще отойдём от кантовской терминологии — чтобы моё поведение стало всеобщим принципом. Хотим ли мы, чтобы все люди на Земле точно так же отвечали условным злом на условное зло? И во что бы тогда превратился весь мир?
Во-первых, то, что мы считаем злом по отношению к себе, может иметь под собой множество причин, которых мы не осознаём и не видим, помимо непосредственно злого умысла. Например, невнимательность, рассеянность или слабая нравственность — то есть человек просто не осознаёт, что делает что-то плохое. Или усталость — не знаю, огрызнулся вечером после тяжёлой работы. Или тяжёлая жизненная ситуация, в которой он уже не может себя контролировать и в какой-то момент дал слабину.
Причин может быть много. И вот вы отвечаете на такой поступок злом. А человек, следуя этому же принципу, тоже должен ответить злом. В такой парадигме мир скатился бы в бездну за крайне короткий срок.
А если вы относитесь к человеку по-доброму, несмотря на его поведение? Что было бы, если бы так вёл себя весь мир? Очевидно, одно условно злое событие по отношению к вам или к кому-либо не создало бы цепочки, которая расходится, как снежный ком. Оно остановилось бы на одном моменте.
Кроме того, это увеличило бы общее количество добра в мире. Ведь, показывая друг другу этичное поведение, мы тем самым делаем мир более этичным. Наверняка вы можете вспомнить в своей жизни хоть один случай, когда кто-то взял с вас пример. То есть любой ваш поступок значим не только сам по себе — он ещё и влияет на весь мир. А раз так, полезно и воспринимать каждый свой поступок как влияющий на весь мир.
Эту мысль хорошо иллюстрирует одна игра из теории игр, связанная с договорами между людьми. В разных её вариантах есть, например, такой. Два человека поступают честно и получают среднее вознаграждение. Один может поступить с другим нечестно и получить больше — но тогда второй не получит ничего. А если оба поступят нечестно, то оба останутся ни с чем.
Эта игра исследует лучшие способы поведения. И вариант вроде «глаз за глаз» оказывается ущербным для жизни: он скатывает всё в ад. А выигрышный вариант — тот, где ты прощаешь и даёшь человеку шанс.
«Игра в доверие»
https://notdotteam.github.io/trust/
https://notdotteam.github.io/trust/
При этом простить человека, который, по вашему мнению, поступил с вами нехорошо, — это не значит подставить другую щёку, как в христианстве. Безусловно, вы должны защитить себя от негатива или агрессии: ну, не знаю, сторониться человека, защититься физически, если есть такая возможность. Но испытывать к нему агрессию или мстить смысла нет. Вы можете просто сторониться — и тем самым не создадите в этом мире больше зла.
Где императив даёт сбой: вагонетка
Я обещал вернуться к тому самому исключению — к ситуации, где мой принцип даёт сбой. Это единственный момент, где я ставлю под сомнение применимость кантовского императива: когда он сталкивается с принципами утилитаризма.
Рассмотрим, например, классический пример с вагонеткой. Нам нужно принять решение: убить одного человека вместо троих или позволить умереть троим. Если опираться на категорический императив, я бы мыслил так. Для меня важна ценность каждого человека, каждый имеет право на жизнь, жизнь каждого ценна сама по себе, и ею нельзя жертвовать даже ради большего числа жизней. Исходя из этой концепции, я не имею права принять решение убить одного, даже если это спасёт троих. И здесь правильное решение — позволить умереть троим.
Но с точки зрения утилитаризма я понимаю: смерть одного — меньший вред, чем смерть троих. И здесь, возможно, стоит принять решение в пользу убийства одного. Вот та дилемма, которая для меня сейчас неразрешима. Где я не могу безоговорочно следовать кантовскому императиву, несмотря на то что считаю свою позицию корректной. И это столкновение категорического императива и утилитаризма я для себя пока не разрешил. А может, и никогда не разрешу.
Почему активное действие здесь для меня аморально? Если я принимаю решение убить одного ради спасения троих, то использую этого человека как средство, а не как цель. А значит, совершаю по-настоящему аморальное действие. Именно в этом я вижу главное противоречие с категорическим императивом.
Любопытно, что обычно отвечают люди на эту задачу. Чаще всего говорят, что переключили бы стрелку, чтобы вагонетка поехала по пути, где находится один человек, — то есть пожертвовали бы одним вместо троих. Но когда их просят принять это решение в осознанной, искусственно смоделированной ситуации, они не могут. То же со вторым вариантом, где человека нужно столкнуть руками: столкнуть его они тоже не могут.
Здесь проявляется противоречие между позицией минимизации вреда и фактическим поступком, который требует эмоциональной вовлечённости. У меня, кажется, всё наоборот. На словах я выбираю не вмешиваться: жизнь каждого ценна одинаково, и я не имею права убить одного, даже если это спасёт троих. Но как я поступлю в реальной ситуации, где нужно будет сделать похожий выбор, — без понятия. Потому что, как я уже говорил, концепция минимизации вреда тоже имеет для меня большой вес.
Так что я могу предположить, что в реальности принял бы другое решение, — но заранее, честно, сказать не могу. Могу лишь сказать, что для меня важнее принцип ценности и категорический императив: жизнь каждого важна. И я хотел бы, чтобы в мире эта концепция была превалирующей. Поэтому — по крайней мере в теории — я бы выбрал ничего не делать и условно пожертвовать тремя.
Ещё пример. Смотрел я недавно аниме «Магическая битва» — там герои со сверхспособностями сражаются против других людей со сверхспособностями. И вот идёт бой на станции метро, куда злодей завёл множество людей, чтобы они мешали герою его атаковать. Герой был вынужден пройти, условно, сквозь людей, не спасая их, — то есть многие погибли ради того, чтобы он смог атаковать злодея.
И тут получается, что герой виновен в гибели большого количества людей. Но мы также понимаем: действуй он осторожно, он не атаковал бы злодея — а тот мог бы убить ещё больше. Вот здесь столкновение категорического императива с минимизацией жертв даже ярче, чем в примере с вагонеткой.
Рассмотрим, например, классический пример с вагонеткой. Нам нужно принять решение: убить одного человека вместо троих или позволить умереть троим. Если опираться на категорический императив, я бы мыслил так. Для меня важна ценность каждого человека, каждый имеет право на жизнь, жизнь каждого ценна сама по себе, и ею нельзя жертвовать даже ради большего числа жизней. Исходя из этой концепции, я не имею права принять решение убить одного, даже если это спасёт троих. И здесь правильное решение — позволить умереть троим.
Но с точки зрения утилитаризма я понимаю: смерть одного — меньший вред, чем смерть троих. И здесь, возможно, стоит принять решение в пользу убийства одного. Вот та дилемма, которая для меня сейчас неразрешима. Где я не могу безоговорочно следовать кантовскому императиву, несмотря на то что считаю свою позицию корректной. И это столкновение категорического императива и утилитаризма я для себя пока не разрешил. А может, и никогда не разрешу.
Почему активное действие здесь для меня аморально? Если я принимаю решение убить одного ради спасения троих, то использую этого человека как средство, а не как цель. А значит, совершаю по-настоящему аморальное действие. Именно в этом я вижу главное противоречие с категорическим императивом.
Любопытно, что обычно отвечают люди на эту задачу. Чаще всего говорят, что переключили бы стрелку, чтобы вагонетка поехала по пути, где находится один человек, — то есть пожертвовали бы одним вместо троих. Но когда их просят принять это решение в осознанной, искусственно смоделированной ситуации, они не могут. То же со вторым вариантом, где человека нужно столкнуть руками: столкнуть его они тоже не могут.
Здесь проявляется противоречие между позицией минимизации вреда и фактическим поступком, который требует эмоциональной вовлечённости. У меня, кажется, всё наоборот. На словах я выбираю не вмешиваться: жизнь каждого ценна одинаково, и я не имею права убить одного, даже если это спасёт троих. Но как я поступлю в реальной ситуации, где нужно будет сделать похожий выбор, — без понятия. Потому что, как я уже говорил, концепция минимизации вреда тоже имеет для меня большой вес.
Так что я могу предположить, что в реальности принял бы другое решение, — но заранее, честно, сказать не могу. Могу лишь сказать, что для меня важнее принцип ценности и категорический императив: жизнь каждого важна. И я хотел бы, чтобы в мире эта концепция была превалирующей. Поэтому — по крайней мере в теории — я бы выбрал ничего не делать и условно пожертвовать тремя.
Ещё пример. Смотрел я недавно аниме «Магическая битва» — там герои со сверхспособностями сражаются против других людей со сверхспособностями. И вот идёт бой на станции метро, куда злодей завёл множество людей, чтобы они мешали герою его атаковать. Герой был вынужден пройти, условно, сквозь людей, не спасая их, — то есть многие погибли ради того, чтобы он смог атаковать злодея.
И тут получается, что герой виновен в гибели большого количества людей. Но мы также понимаем: действуй он осторожно, он не атаковал бы злодея — а тот мог бы убить ещё больше. Вот здесь столкновение категорического императива с минимизацией жертв даже ярче, чем в примере с вагонеткой.
«Магическая битва»
https://www.kinopoisk.ru/series/1381125
https://www.kinopoisk.ru/series/1381125
Вера и добрая воля
Вернёмся от крайних дилемм к более частому спору — о связи морали и веры. Некоторые религиозные люди утверждают, что вера необходима для добрых поступков. Что без веры и концепции бога людям не было бы смысла поступать по-доброму. Вот с этим я категорически не согласен.
Потому что как раз только свободная воля может приводить к действительно доброй воле — той, которая не опирается на долженствование, на попытку угодить концепции бога, рая или какой-либо другой. Пытаясь угодить какой-то концепции и следуя чужим правилам, мы лишаемся самой основы, на которую может опираться добрая воля. Мы просто начинаем опираться на чужую волю, независимо от того, что она в себя включает.
И проблема тут не только в том, что эта концепция может и не включать поступки, основанные на доброй воле. А ещё и в том, что её цель — личное благо (например, попадание в рай либо избежание ада), а не добрая воля сама по себе.
То есть все эти религиозные концепции — ну или почти все — эгоистичны по самой своей природе. Они не содержат стремления к доброй воле в чистом виде: добрая воля в них лишь средство для достижения эгоистичных целей. А потому и не может быть доброй волей.
Есть и ещё одна сторона — про свободу. Подчинение закону, который ты не сам себе установил, — это рабство. Поэтому следовать неким религиозным правилам — значит добровольно сделать себя рабом. В христианстве это явно и подсвечивается: мол, «стань рабом божьим», — но подаётся через призму того, что это благо.
При этом обоснование, конечно, контрлогичное. Это благо, потому что бог благой. А бог благой, потому что совершает поступки, которые мы считаем благими. А поступки эти благие, потому что их совершает бог. В общем, кривая логика, замкнутый круг.
Потому что как раз только свободная воля может приводить к действительно доброй воле — той, которая не опирается на долженствование, на попытку угодить концепции бога, рая или какой-либо другой. Пытаясь угодить какой-то концепции и следуя чужим правилам, мы лишаемся самой основы, на которую может опираться добрая воля. Мы просто начинаем опираться на чужую волю, независимо от того, что она в себя включает.
И проблема тут не только в том, что эта концепция может и не включать поступки, основанные на доброй воле. А ещё и в том, что её цель — личное благо (например, попадание в рай либо избежание ада), а не добрая воля сама по себе.
То есть все эти религиозные концепции — ну или почти все — эгоистичны по самой своей природе. Они не содержат стремления к доброй воле в чистом виде: добрая воля в них лишь средство для достижения эгоистичных целей. А потому и не может быть доброй волей.
Есть и ещё одна сторона — про свободу. Подчинение закону, который ты не сам себе установил, — это рабство. Поэтому следовать неким религиозным правилам — значит добровольно сделать себя рабом. В христианстве это явно и подсвечивается: мол, «стань рабом божьим», — но подаётся через призму того, что это благо.
При этом обоснование, конечно, контрлогичное. Это благо, потому что бог благой. А бог благой, потому что совершает поступки, которые мы считаем благими. А поступки эти благие, потому что их совершает бог. В общем, кривая логика, замкнутый круг.
Как это работает на практике
Покажу на нескольких примерах из своей жизни, как всё это выглядит. И заодно — за что меня обычно критикуют.
Я не считаю себя добрым.
Мне не раз говорили, что считают меня добрым. Я понимаю: каждый подразумевает под этим своё. Так вот, добрым я себя никогда не считал и не считаю до сих пор. Но при этом я хочу быть добрым, и это тоже влияет на то, какие решения я принимаю, какие правила для себя устанавливаю.
В любом случае самым главным человеком для меня буду я сам. И когда я что-то делаю, я не делаю этого в ущерб себе. Мне не близка христианская позиция — отдать последнюю рубашку. Последнюю рубашку я оставлю себе.
Но если я понимаю, что могу помочь другому не в ущерб себе… Ну, как «не в ущерб»? Понятно, что любой поступок ты совершаешь за счёт своих ресурсов. И всё же, если это не последние ресурсы, то для меня это не в ущерб. И если я понимаю, что могу совершить поступок не в ущерб себе и сделать человеку благо, — то это поступок, который я предпочту совершить.
Но дальше, конечно же, есть большие нюансы. Что такое добрый поступок? В каких обстоятельствах он может стать недобрым? Каждому ли человеку я готов помочь? И так далее. Это ещё одна причина, почему я не считаю себя добрым. Несмотря на то что я к этому стремлюсь, не думаю, что когда-либо смогу себя таким считать.
Я не считаю себя добрым.
Мне не раз говорили, что считают меня добрым. Я понимаю: каждый подразумевает под этим своё. Так вот, добрым я себя никогда не считал и не считаю до сих пор. Но при этом я хочу быть добрым, и это тоже влияет на то, какие решения я принимаю, какие правила для себя устанавливаю.
В любом случае самым главным человеком для меня буду я сам. И когда я что-то делаю, я не делаю этого в ущерб себе. Мне не близка христианская позиция — отдать последнюю рубашку. Последнюю рубашку я оставлю себе.
Но если я понимаю, что могу помочь другому не в ущерб себе… Ну, как «не в ущерб»? Понятно, что любой поступок ты совершаешь за счёт своих ресурсов. И всё же, если это не последние ресурсы, то для меня это не в ущерб. И если я понимаю, что могу совершить поступок не в ущерб себе и сделать человеку благо, — то это поступок, который я предпочту совершить.
Но дальше, конечно же, есть большие нюансы. Что такое добрый поступок? В каких обстоятельствах он может стать недобрым? Каждому ли человеку я готов помочь? И так далее. Это ещё одна причина, почему я не считаю себя добрым. Несмотря на то что я к этому стремлюсь, не думаю, что когда-либо смогу себя таким считать.
Время другого ценно так же, как моё.
Хотя самым важным человеком для себя я считаю себя самого, точно такую же ценность я признаю и за другими. И этим в том числе руководствуюсь в своих поступках. Я понимаю, что каждый человек самоценен и безусловно ценен для самого себя. А исходя из этого — что не могу пользоваться человеком как средством. Здесь, безусловно, работает тот же кантовский императив в его второй популярной формулировке.
Вторая формулировка категорического императива:
Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству.
Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своём лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству.
Но в то же время отсюда я вывожу, что все люди равноценны между собой. Вот, например, моя позиция про замужнюю девушку — подробнее расскажу чуть ниже, но если коротко: я оставляю за ней право самой решать, изменять мужу со мной или нет. Многие могут меня за эту позицию критиковать, называть её неэтичной, — и это нормально. Именно поэтому я и говорю, что нет универсальной этики, есть только принципы.
Вот ещё одна позиция, за которую меня часто критикуют. Я стремлюсь не отменять встречи с человеком, кроме случаев жёсткого форс-мажора. И в то же время с неприятием отношусь к тому, когда встречи отменяют со мной. Сейчас попробую объяснить, почему так.
Популярная позиция выглядит следующим образом. Допустим, я назначил встречу со знакомым. Может, мы не особо близки, и встреча вроде бы не важна — просто приятно провести время. И тут мне пишет, не знаю, какой-то близкий друг, либо родственник, либо мама, либо девушка, либо жена — неважно, хоть жена с ребёнком, — и говорит, что хочет провести со мной время как раз тогда, когда у меня уже назначена встреча. Что сделает большинство людей? Напишут знакомому: «Извини, у меня изменились планы, не смогу прийти, давай перенесём».
А что делаю я в большинстве случаев, кроме некоторых исключений? Я отказываю второму человеку, насколько бы близок он ни был, — потому что у меня уже назначена встреча со знакомым. Когда меня критикуют, говорят: «Почему ты пренебрегаешь близким человеком ради того, кто для тебя менее ценен?»
А я не считаю, что пренебрегаю. Потому что для меня каждый человек самоценен так же, как и любой другой для себя. И время каждого для него самого ценно настолько же, насколько время любого другого — для того. Я не имею права за другого решать, что его время, которое он запланировал на меня, менее важно, чем моё или чьё-то ещё. Поэтому переносить встречу, кроме форс-мажора или отдельных исключений, я считаю недопустимым. Это неэтично, неуважительно — это пренебрежение или даже презрение к времени, ресурсам и жизни другого человека.
Когда кто-то назначает встречу со мной, я бронирую это время в календаре под него. И, кроме форс-мажоров и исключений, никогда её не переношу. А на все входящие запросы о встрече в это время отвечаю отказом. Поэтому, когда человек, с которым мы договорились, отменяет встречу, я тоже воспринимаю это как пренебрежение. И понимаю, что это ещё и несёт ресурсные потери: многим другим я уже отказал из-за этой договорённости. Отмена назначенной встречи выражает пренебрежение не только моим временем, но и временем тех, кому я отказал.
Если посмотреть шире — через тот самый всеобщий закон: нужно всегда поступать так, чтобы желать, чтобы максима твоего поступка стала всеобщим законом. Возьмём всё тот же пример — приходить на встречи, о которых договорился, выполнять обещанное. Если бы люди не держались договорённостей, не приходили на согласованные встречи или отменяли их, то глобально смысл любых договорённостей вообще потерялся бы. Разницы между тем, есть договорённость или нет, не было бы никакой: ведь и при наличии договорённости ты по-прежнему не можешь быть уверен, что человек её выполнит.
Получается, договорённость имеет смысл только тогда, когда заключившие её люди стремятся выполнить её всеми возможными способами и не пытаются отказаться при любых сложностях или изменениях. То есть договорённости в этом мире имеют смысл только тогда, когда ты сам следуешь своим договорённостям, прикладывая максимум усилий для их выполнения.
Вот ещё одна позиция, за которую меня часто критикуют. Я стремлюсь не отменять встречи с человеком, кроме случаев жёсткого форс-мажора. И в то же время с неприятием отношусь к тому, когда встречи отменяют со мной. Сейчас попробую объяснить, почему так.
Популярная позиция выглядит следующим образом. Допустим, я назначил встречу со знакомым. Может, мы не особо близки, и встреча вроде бы не важна — просто приятно провести время. И тут мне пишет, не знаю, какой-то близкий друг, либо родственник, либо мама, либо девушка, либо жена — неважно, хоть жена с ребёнком, — и говорит, что хочет провести со мной время как раз тогда, когда у меня уже назначена встреча. Что сделает большинство людей? Напишут знакомому: «Извини, у меня изменились планы, не смогу прийти, давай перенесём».
А что делаю я в большинстве случаев, кроме некоторых исключений? Я отказываю второму человеку, насколько бы близок он ни был, — потому что у меня уже назначена встреча со знакомым. Когда меня критикуют, говорят: «Почему ты пренебрегаешь близким человеком ради того, кто для тебя менее ценен?»
А я не считаю, что пренебрегаю. Потому что для меня каждый человек самоценен так же, как и любой другой для себя. И время каждого для него самого ценно настолько же, насколько время любого другого — для того. Я не имею права за другого решать, что его время, которое он запланировал на меня, менее важно, чем моё или чьё-то ещё. Поэтому переносить встречу, кроме форс-мажора или отдельных исключений, я считаю недопустимым. Это неэтично, неуважительно — это пренебрежение или даже презрение к времени, ресурсам и жизни другого человека.
Когда кто-то назначает встречу со мной, я бронирую это время в календаре под него. И, кроме форс-мажоров и исключений, никогда её не переношу. А на все входящие запросы о встрече в это время отвечаю отказом. Поэтому, когда человек, с которым мы договорились, отменяет встречу, я тоже воспринимаю это как пренебрежение. И понимаю, что это ещё и несёт ресурсные потери: многим другим я уже отказал из-за этой договорённости. Отмена назначенной встречи выражает пренебрежение не только моим временем, но и временем тех, кому я отказал.
Если посмотреть шире — через тот самый всеобщий закон: нужно всегда поступать так, чтобы желать, чтобы максима твоего поступка стала всеобщим законом. Возьмём всё тот же пример — приходить на встречи, о которых договорился, выполнять обещанное. Если бы люди не держались договорённостей, не приходили на согласованные встречи или отменяли их, то глобально смысл любых договорённостей вообще потерялся бы. Разницы между тем, есть договорённость или нет, не было бы никакой: ведь и при наличии договорённости ты по-прежнему не можешь быть уверен, что человек её выполнит.
Получается, договорённость имеет смысл только тогда, когда заключившие её люди стремятся выполнить её всеми возможными способами и не пытаются отказаться при любых сложностях или изменениях. То есть договорённости в этом мире имеют смысл только тогда, когда ты сам следуешь своим договорённостям, прикладывая максимум усилий для их выполнения.
Когда правило меняется
Правила у меня не высечены в камне — и вот пример, как одно из них изменилось радикально. На него мне несколько раз указывали, видимо, людей это цепляет. Раньше у меня было правило: не спать с замужними девушками. Ну или с девушками, у которых есть отношения, — мне казалось, это неэтично, я вмешиваюсь в чужие отношения.
Но потом я это правило пересмотрел. Теперь такая позиция кажется мне эгоистичной: получается, я за другого человека решаю, что для него важно и что ему делать. Так что теперь этого правила у меня нет. Осталось только правило относительно своих собственных отношений — что я сохраняю в них честность и прозрачность.
А если девушка вступает со мной в романтические отношения и при этом, например, замужем, то я считаю: она сама вправе решать, как быть со своими отношениями. В том числе ставить ли супруга в известность о нашей интрижке. Я не имею права указывать ей или решать за неё. Так что теперь для меня не имеет значения, замужем девушка или нет.
Получается, правило изменилось радикально. Но основной вектор остался: мне важна именно этичность, сохранение и уважение воли другого человека. Поэтому я и говорю, что правила изменчивы и что я пока не уверен в существовании универсальных правил, — хотя, может быть, когда-нибудь эту точку зрения пересмотрю. А сейчас для меня важен сам вектор: думать об этичности своих поступков и решений.
Но потом я это правило пересмотрел. Теперь такая позиция кажется мне эгоистичной: получается, я за другого человека решаю, что для него важно и что ему делать. Так что теперь этого правила у меня нет. Осталось только правило относительно своих собственных отношений — что я сохраняю в них честность и прозрачность.
А если девушка вступает со мной в романтические отношения и при этом, например, замужем, то я считаю: она сама вправе решать, как быть со своими отношениями. В том числе ставить ли супруга в известность о нашей интрижке. Я не имею права указывать ей или решать за неё. Так что теперь для меня не имеет значения, замужем девушка или нет.
Получается, правило изменилось радикально. Но основной вектор остался: мне важна именно этичность, сохранение и уважение воли другого человека. Поэтому я и говорю, что правила изменчивы и что я пока не уверен в существовании универсальных правил, — хотя, может быть, когда-нибудь эту точку зрения пересмотрю. А сейчас для меня важен сам вектор: думать об этичности своих поступков и решений.
Почему я угощаю людей
Меня не один раз спрашивали: почему ты выбираешь платить за девушек в кафе — ну или предлагать им это? Так вот, на самом деле обязательным для себя я это как раз не считаю. Наоборот, я категорически против патриархальной концепции, что мужчина должен обеспечивать девушку, платить за неё и тому подобное.
Это очень вредная концепция — и для мужчины, и для девушки. Потому что здесь далеко не только забота: часто это превращается в зависимость, в несамостоятельность, в подчинённость и тянет за собой массу других следствий. Я всегда ратую только за партнёрские отношения. Причём партнёрские — это не обязательно 50 на 50, а то, о чём люди между собой договорятся.
А почему я периодически плачу? Да мне без разницы пол: плачу я не именно за девушек — мне нормально заплатить и за парня, с которым мы вместе сидим, едим или пьём кофе. Просто мне приятно делать людям приятное. И делаю я это только тогда, когда у меня есть такая возможность.
И если приложить сюда общий принцип: я воспринимаю как благо, когда все в мире помогают друг другу, угощают, делают друг другу приятное. К тому же мне в жизни постоянно помогали — в том числе совершенно незнакомые люди, а не только близкие. И я тоже хочу действовать в рамках этой концепции: понимаю, что так я тоже делаю мир чуточку лучше.
Это очень вредная концепция — и для мужчины, и для девушки. Потому что здесь далеко не только забота: часто это превращается в зависимость, в несамостоятельность, в подчинённость и тянет за собой массу других следствий. Я всегда ратую только за партнёрские отношения. Причём партнёрские — это не обязательно 50 на 50, а то, о чём люди между собой договорятся.
А почему я периодически плачу? Да мне без разницы пол: плачу я не именно за девушек — мне нормально заплатить и за парня, с которым мы вместе сидим, едим или пьём кофе. Просто мне приятно делать людям приятное. И делаю я это только тогда, когда у меня есть такая возможность.
И если приложить сюда общий принцип: я воспринимаю как благо, когда все в мире помогают друг другу, угощают, делают друг другу приятное. К тому же мне в жизни постоянно помогали — в том числе совершенно незнакомые люди, а не только близкие. И я тоже хочу действовать в рамках этой концепции: понимаю, что так я тоже делаю мир чуточку лучше.
От жёстких правил — к гибкой этике
Я помню, лет 20 назад друг критиковал меня за мои принципы. Аргумент был такой: они не дают возможности адаптироваться к обстоятельствам, слишком жёсткие. Я же тогда считал, что принципы — это основание, на которое можно опереться, фундамент, который даёт устойчивость.
Ну вот, с тех пор мой подход к принципам изменился. Раньше они больше походили на жёсткие правила — конкретные действия, которые нужно совершать в каждом обстоятельстве. А сейчас это скорее этические принципы. И в разных обстоятельствах они могут проявляться по-разному — через разные конкретные правила.
В основе всегда стоит стремление действовать так, чтобы мои действия могли стать всеобщим законом. А дальше — возьмём, например, правило «не врать». Безусловно, при выполнении всеми людьми оно несёт благо. Но представим: тебя взяли в плен враги, и, если ты не будешь лгать, ты подвергнешь опасности других людей. Здесь, исходя из того же принципа, я предпочту, чтобы люди лгали. И я считаю, это будет хорошо, даже если станет всеобщим законом, — потому что ведёт к минимизации страданий, минимизации жертв, максимизации счастья.
При этом я с большой симпатией отношусь к теории радикальной правды. Но не считаю, что в чистом виде она хороша для мира. Я всё-таки исхожу из максимизации правды — но с оглядкой на уважение к человеку, к его комфорту, счастью, жизни, здоровью.
Ну вот, с тех пор мой подход к принципам изменился. Раньше они больше походили на жёсткие правила — конкретные действия, которые нужно совершать в каждом обстоятельстве. А сейчас это скорее этические принципы. И в разных обстоятельствах они могут проявляться по-разному — через разные конкретные правила.
В основе всегда стоит стремление действовать так, чтобы мои действия могли стать всеобщим законом. А дальше — возьмём, например, правило «не врать». Безусловно, при выполнении всеми людьми оно несёт благо. Но представим: тебя взяли в плен враги, и, если ты не будешь лгать, ты подвергнешь опасности других людей. Здесь, исходя из того же принципа, я предпочту, чтобы люди лгали. И я считаю, это будет хорошо, даже если станет всеобщим законом, — потому что ведёт к минимизации страданий, минимизации жертв, максимизации счастья.
При этом я с большой симпатией отношусь к теории радикальной правды. Но не считаю, что в чистом виде она хороша для мира. Я всё-таки исхожу из максимизации правды — но с оглядкой на уважение к человеку, к его комфорту, счастью, жизни, здоровью.
Брэд Блэнтон, «Радикальная честность»
https://www.livelib.ru/book/1000769941-radical-honesty-how-to-transform-your-life-by-telling-the-truth-brad-blanton
https://www.livelib.ru/book/1000769941-radical-honesty-how-to-transform-your-life-by-telling-the-truth-brad-blanton
Принципы в работе
Я опираюсь на сами принципы, а не на конкретные примеры их воплощения. Например, из работы: мне важна правдивость в коммуникации с людьми, правдивость и прозрачность. Из-за этого у меня жёсткие требования к проектам: я не буду работать с эзотерикой, альтернативной медициной, казино и тому подобным. То есть определённые принципы есть и в самой работе.
Но если посмотреть на отдельные её аспекты, кто-то может взглянуть на мою работу и сказать, что она неэтичная. К примеру, якорение цены. Есть такой подход в маркетинге: на лендинге ты сначала считаешь ценность пакета продуктов (информационных продуктов, в данном случае), показываешь эту ценность, а потом показываешь цену — сильно меньшую, — за которую пакет и продаётся (иногда после неё идёт ещё и скидка). Вот это и есть якорение цены: ты заякорил пользователя на более высокую цену, и фактическая цена кажется меньше, чем казалась бы без якоря.
И, естественно, есть люди, которые считают это неэтичным приёмом, — мол, ты как будто обманываешь человека, что продукт на самом деле стоит больше, чем стоит по факту. А я так не считаю. Якорением цены мы как раз показываем фактическую ценность продукта и его цену — исходя из того, какую выгоду человек может из него извлечь. Для меня это не обман, а прямое позиционирование ценности.
И получается, принцип один и тот же — важна правдивость в контенте, в маркетинге, — но реализация у разных людей может быть разной. То же якорение цены: кто-то считает его допустимым, а кто-то недопустимым.
Но если посмотреть на отдельные её аспекты, кто-то может взглянуть на мою работу и сказать, что она неэтичная. К примеру, якорение цены. Есть такой подход в маркетинге: на лендинге ты сначала считаешь ценность пакета продуктов (информационных продуктов, в данном случае), показываешь эту ценность, а потом показываешь цену — сильно меньшую, — за которую пакет и продаётся (иногда после неё идёт ещё и скидка). Вот это и есть якорение цены: ты заякорил пользователя на более высокую цену, и фактическая цена кажется меньше, чем казалась бы без якоря.
И, естественно, есть люди, которые считают это неэтичным приёмом, — мол, ты как будто обманываешь человека, что продукт на самом деле стоит больше, чем стоит по факту. А я так не считаю. Якорением цены мы как раз показываем фактическую ценность продукта и его цену — исходя из того, какую выгоду человек может из него извлечь. Для меня это не обман, а прямое позиционирование ценности.
И получается, принцип один и тот же — важна правдивость в контенте, в маркетинге, — но реализация у разных людей может быть разной. То же якорение цены: кто-то считает его допустимым, а кто-то недопустимым.
Веганство: мой выбор, а не всеобщее правило
Ещё пример того, чего я придерживаюсь, но не считаю обязательным для всех, — веганство. Для меня это некая этическая позиция: минимизация вреда окружающим живым существам. То есть я избегаю их потребления, избегаю продуктов эксплуатации — молока, яиц и так далее, — избегаю ношения кожи, меха и тому подобного.
И, естественно, я понимаю, что полностью убрать из своей жизни всё животное не могу — грубо говоря, есть, не знаю, какие-нибудь костяные угольные фильтры, которые где-то используются. Тем не менее я стремлюсь к минимизации: мне важно приносить как можно меньше вреда. Но при этом не считаю, что это подходит всем.
Ну, например, если говорить о веганском питании. Да, раньше я был его фанатом и пропагандистом — пока не почитал побольше исследований. Тут речь про здоровье. Раньше я считал веганское питание идеальным. Но сейчас достаточно исследований о том, что животные продукты — это вполне себе здоровое питание, не наносящее вреда. При условии, что человек не ест красное мясо, не ест переработанную пищу вроде колбасы, избегает трансжиров и питается полноценно и разнообразно.
При этом, будь веганская диета полностью полноценной, мне не нужно было бы принимать, условно, витамины D и B12. А очевидно, что без приёма этих витаминов либо обогащённых ими продуктов не обойтись. Получается, это не универсальное, подходящее всем питание. Тем не менее ты можешь выбрать его для себя. И я, естественно, не считаю, что следовать ему должны все.
И раз уж речь зашла о веганстве, упомяну ещё один частый аргумент, который я слышал в оправдание некоторых поступков, поведения или правил: мол, это естественно для человека. Ну, например, возьмём охоту. Типа, охотиться на других живых существ нормально, потому что человек в этой среде развивался, всегда на кого-то охотился, и это помогало выживать. А следом — что и все другие живые существа, хищники в природе, тоже охотятся, и это тоже норм. То же иногда говорят и про веганство: к чёрту его, человек должен есть мясо. Иногда даже ведутся споры, кто человек — плотоядный, всеядный, вегетарианец и так далее.
Мне кажется, в этих спорах упускается один важный момент: мы — разумные существа. И давным-давно в нашей цивилизации руководствуемся не только инстинктами и человеческой природой, а ещё и своим разумом, и строим свои принципы в том числе на основе разума.
Например, если вернуться к тому же веганству: считаю ли я, что оно подходит всем? Нет — иначе веганам не нужно было бы принимать витамины B12 и D. Ведь на веганской диете возникает их дефицит, поэтому продукты ими и обогащают. Но может ли в современном мире человек быть здоровым, самодостаточным и получать всё необходимое, живя на веганской пище? Да, может. И если я могу не доставлять страданий другим существам, и это никак не ущемляет мои интересы, здоровье и так далее, — то я хочу так делать.
И мне всё равно, природа это человека или нет. Для того нам и дан разум. Раньше людям было нормально убивать друг друга. Сейчас это всё ещё происходит, но хотя бы стало осуждаться — потому что мы своим разумом пришли к тому, что это безнравственно. Поэтому мне и не нравятся споры о том, естественно что-то для человека или нет. Естественность, норма, исторический контекст, прошлый опыт — они не определяют, что нравственно, а что нет. Это определяет именно наш разум.
И, естественно, я понимаю, что полностью убрать из своей жизни всё животное не могу — грубо говоря, есть, не знаю, какие-нибудь костяные угольные фильтры, которые где-то используются. Тем не менее я стремлюсь к минимизации: мне важно приносить как можно меньше вреда. Но при этом не считаю, что это подходит всем.
Ну, например, если говорить о веганском питании. Да, раньше я был его фанатом и пропагандистом — пока не почитал побольше исследований. Тут речь про здоровье. Раньше я считал веганское питание идеальным. Но сейчас достаточно исследований о том, что животные продукты — это вполне себе здоровое питание, не наносящее вреда. При условии, что человек не ест красное мясо, не ест переработанную пищу вроде колбасы, избегает трансжиров и питается полноценно и разнообразно.
При этом, будь веганская диета полностью полноценной, мне не нужно было бы принимать, условно, витамины D и B12. А очевидно, что без приёма этих витаминов либо обогащённых ими продуктов не обойтись. Получается, это не универсальное, подходящее всем питание. Тем не менее ты можешь выбрать его для себя. И я, естественно, не считаю, что следовать ему должны все.
И раз уж речь зашла о веганстве, упомяну ещё один частый аргумент, который я слышал в оправдание некоторых поступков, поведения или правил: мол, это естественно для человека. Ну, например, возьмём охоту. Типа, охотиться на других живых существ нормально, потому что человек в этой среде развивался, всегда на кого-то охотился, и это помогало выживать. А следом — что и все другие живые существа, хищники в природе, тоже охотятся, и это тоже норм. То же иногда говорят и про веганство: к чёрту его, человек должен есть мясо. Иногда даже ведутся споры, кто человек — плотоядный, всеядный, вегетарианец и так далее.
Мне кажется, в этих спорах упускается один важный момент: мы — разумные существа. И давным-давно в нашей цивилизации руководствуемся не только инстинктами и человеческой природой, а ещё и своим разумом, и строим свои принципы в том числе на основе разума.
Например, если вернуться к тому же веганству: считаю ли я, что оно подходит всем? Нет — иначе веганам не нужно было бы принимать витамины B12 и D. Ведь на веганской диете возникает их дефицит, поэтому продукты ими и обогащают. Но может ли в современном мире человек быть здоровым, самодостаточным и получать всё необходимое, живя на веганской пище? Да, может. И если я могу не доставлять страданий другим существам, и это никак не ущемляет мои интересы, здоровье и так далее, — то я хочу так делать.
И мне всё равно, природа это человека или нет. Для того нам и дан разум. Раньше людям было нормально убивать друг друга. Сейчас это всё ещё происходит, но хотя бы стало осуждаться — потому что мы своим разумом пришли к тому, что это безнравственно. Поэтому мне и не нравятся споры о том, естественно что-то для человека или нет. Естественность, норма, исторический контекст, прошлый опыт — они не определяют, что нравственно, а что нет. Это определяет именно наш разум.
Должен ли так жить каждый?
Здесь закономерный вопрос: значит ли всё это, что так должен жить каждый? Можно ли сказать, что я считаю, будто все должны руководствоваться категорическим императивом? Нет, так сказать нельзя.
Во-первых, как я уже говорил, я не согласен с позицией долженствования в целом. Я считаю, что корректнее, справедливее и этичнее, когда человек сам принимает для себя ту или иную позицию, те или иные принципы или правила.
Во-вторых, любую этическую позицию — и категорический императив в том числе, как по мне, — нельзя доказать. Нельзя доказать её необходимость: это выходит за рамки логического обоснования или интерпретации, это скорее остаётся выбором каждого. Поэтому только каждый человек по отдельности может принять для себя — либо не принять — решение руководствоваться категорическим императивом.
Во-первых, как я уже говорил, я не согласен с позицией долженствования в целом. Я считаю, что корректнее, справедливее и этичнее, когда человек сам принимает для себя ту или иную позицию, те или иные принципы или правила.
Во-вторых, любую этическую позицию — и категорический императив в том числе, как по мне, — нельзя доказать. Нельзя доказать её необходимость: это выходит за рамки логического обоснования или интерпретации, это скорее остаётся выбором каждого. Поэтому только каждый человек по отдельности может принять для себя — либо не принять — решение руководствоваться категорическим императивом.
Делай что должен — и будь что будет.
Приложение • Краткое содержание «Основы метафизики нравственности» Канта
Уровень 3
«Основы метафизики нравственности» (1785) — небольшая, но программная работа Канта, в которой он впервые формулирует свою этику. Цель — найти и обосновать высший принцип морали, то есть показать, на чём вообще держится понятие «должен» и почему оно обязательно для любого разумного существа.
Главная идея: подлинно моральная ценность поступка — не в его последствиях и не в склонностях человека (даже в добрых чувствах), а в том, совершён ли он из чувства долга, по уважению к моральному закону. Единственное, что хорошо безусловно, — это добрая воля. Из этого Кант выводит категорический императив — закон, который обязывает безусловно, в отличие от гипотетических («если хочешь X, делай Y»). У него несколько формулировок, и три самые известные таковы: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом, относись к человечеству — и в своём лице, и в лице другого — всегда как к цели, и никогда только как к средству, действуй так, как если бы ты был законодателем в царстве целей.
В третьем разделе Кант связывает мораль со свободой: моральный закон возможен лишь потому, что разумное существо автономно — само даёт себе закон. Несвободная воля не была бы и моральной. Эта работа задала рамку всей последующей деонтологической этики — подхода, где правильность поступка определяется его соответствием принципу, а не пользой.
Главная идея: подлинно моральная ценность поступка — не в его последствиях и не в склонностях человека (даже в добрых чувствах), а в том, совершён ли он из чувства долга, по уважению к моральному закону. Единственное, что хорошо безусловно, — это добрая воля. Из этого Кант выводит категорический императив — закон, который обязывает безусловно, в отличие от гипотетических («если хочешь X, делай Y»). У него несколько формулировок, и три самые известные таковы: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать всеобщим законом, относись к человечеству — и в своём лице, и в лице другого — всегда как к цели, и никогда только как к средству, действуй так, как если бы ты был законодателем в царстве целей.
В третьем разделе Кант связывает мораль со свободой: моральный закон возможен лишь потому, что разумное существо автономно — само даёт себе закон. Несвободная воля не была бы и моральной. Эта работа задала рамку всей последующей деонтологической этики — подхода, где правильность поступка определяется его соответствием принципу, а не пользой.
Уровень 2
ПРЕДИСЛОВИЕ И ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ
Этика должна иметь чистую, априорную часть — независимую от опыта и психологии. Эмпирическое наблюдение за людьми не даёт морального закона, оно даёт лишь то, как люди обычно поступают. Задача книги — найти и обосновать высший принцип нравственности.
РАЗДЕЛ I. ОТ ОБЫДЕННОГО НРАВСТВЕННОГО ЗНАНИЯ К ФИЛОСОФСКОМУ
Безусловно хороша только добрая воля — не ум, не таланты, не счастье, не здоровье. Всё остальное может стать злом в дурных руках, добрая воля ценна сама по себе, даже если ей не удаётся ничего осуществить.
Моральная ценность поступка — в мотиве долга, а не в склонности и не в результате. Поступок, совершённый из симпатии или выгоды, может быть «сообразен долгу», но не обладает моральной ценностью. Моральную ценность имеет только то, что сделано «из долга».
Долг — это необходимость поступка из уважения к закону. Отсюда первая формула: я должен поступать только так, чтобы мог желать, чтобы максима моего поступка стала всеобщим законом.
РАЗДЕЛ II. ПЕРЕХОД К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
Из опыта нельзя вывести ни одного достоверно морального поступка — мы никогда не знаем точно, был ли мотив чистым. Значит, мораль должна обосновываться априорно, через понятие разумного существа как такового.
Воля действует по представлению о законах — то есть по принципам. Принципы бывают двух видов. Гипотетические императивы предписывают средство для какой-то цели («если хочешь здоровья — делай Y»). Категорический императив предписывает безусловно, не завися от целей.
Категорический императив имеет несколько эквивалентных формулировок. Формула универсального закона: поступай только согласно той максиме, которая может стать всеобщим законом. Формула человечества: относись к человечеству — в своём лице и в лице другого — всегда как к цели, никогда только как к средству. Формула автономии и царства целей: воля разумного существа сама себе даёт закон, и должна действовать так, как если бы была законодателем в сообществе всех разумных существ.
Кант разбирает четыре классических примера — самоубийство, ложное обещание, развитие талантов, помощь другим — показывая, как императив работает на практике.
Ключевое различие — автономия против гетерономии воли. Автономная воля подчиняется закону, который сама себе даёт. Гетерономная — подчиняется чему-то внешнему: счастью, божественной воле, чувству. Все прежние этики, по Канту, были гетерономны и потому не могли обосновать безусловность долга.
Достоинство человека (а не цена) основано именно на способности быть автономным субъектом морального закона.
РАЗДЕЛ III. СВОБОДА КАК УСЛОВИЕ МОРАЛИ
Моральный закон возможен только при условии свободы воли. Свобода — это не произвол, а способность воли быть законом самой себе. Свободная и моральная воля — одно и то же.
Здесь возникает круг: мы считаем себя свободными, потому что подчинены моральному закону, и подчинены ему, потому что свободны. Кант разрешает его через различение двух точек зрения: как явления (в чувственном мире) мы подчинены причинности природы, как вещи в себе (в умопостигаемом мире) — принадлежим царству свободы.
Окончательно обосновать, почему категорический императив обязателен, теоретический разум не может — это упирается в предел познания. Но можно показать, что моральный закон не противоречив и мыслим только при допущении свободы.
Этика должна иметь чистую, априорную часть — независимую от опыта и психологии. Эмпирическое наблюдение за людьми не даёт морального закона, оно даёт лишь то, как люди обычно поступают. Задача книги — найти и обосновать высший принцип нравственности.
РАЗДЕЛ I. ОТ ОБЫДЕННОГО НРАВСТВЕННОГО ЗНАНИЯ К ФИЛОСОФСКОМУ
Безусловно хороша только добрая воля — не ум, не таланты, не счастье, не здоровье. Всё остальное может стать злом в дурных руках, добрая воля ценна сама по себе, даже если ей не удаётся ничего осуществить.
Моральная ценность поступка — в мотиве долга, а не в склонности и не в результате. Поступок, совершённый из симпатии или выгоды, может быть «сообразен долгу», но не обладает моральной ценностью. Моральную ценность имеет только то, что сделано «из долга».
Долг — это необходимость поступка из уважения к закону. Отсюда первая формула: я должен поступать только так, чтобы мог желать, чтобы максима моего поступка стала всеобщим законом.
РАЗДЕЛ II. ПЕРЕХОД К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
Из опыта нельзя вывести ни одного достоверно морального поступка — мы никогда не знаем точно, был ли мотив чистым. Значит, мораль должна обосновываться априорно, через понятие разумного существа как такового.
Воля действует по представлению о законах — то есть по принципам. Принципы бывают двух видов. Гипотетические императивы предписывают средство для какой-то цели («если хочешь здоровья — делай Y»). Категорический императив предписывает безусловно, не завися от целей.
Категорический императив имеет несколько эквивалентных формулировок. Формула универсального закона: поступай только согласно той максиме, которая может стать всеобщим законом. Формула человечества: относись к человечеству — в своём лице и в лице другого — всегда как к цели, никогда только как к средству. Формула автономии и царства целей: воля разумного существа сама себе даёт закон, и должна действовать так, как если бы была законодателем в сообществе всех разумных существ.
Кант разбирает четыре классических примера — самоубийство, ложное обещание, развитие талантов, помощь другим — показывая, как императив работает на практике.
Ключевое различие — автономия против гетерономии воли. Автономная воля подчиняется закону, который сама себе даёт. Гетерономная — подчиняется чему-то внешнему: счастью, божественной воле, чувству. Все прежние этики, по Канту, были гетерономны и потому не могли обосновать безусловность долга.
Достоинство человека (а не цена) основано именно на способности быть автономным субъектом морального закона.
РАЗДЕЛ III. СВОБОДА КАК УСЛОВИЕ МОРАЛИ
Моральный закон возможен только при условии свободы воли. Свобода — это не произвол, а способность воли быть законом самой себе. Свободная и моральная воля — одно и то же.
Здесь возникает круг: мы считаем себя свободными, потому что подчинены моральному закону, и подчинены ему, потому что свободны. Кант разрешает его через различение двух точек зрения: как явления (в чувственном мире) мы подчинены причинности природы, как вещи в себе (в умопостигаемом мире) — принадлежим царству свободы.
Окончательно обосновать, почему категорический императив обязателен, теоретический разум не может — это упирается в предел познания. Но можно показать, что моральный закон не противоречив и мыслим только при допущении свободы.
Уровень 1
ПРЕДИСЛОВИЕ К «ОСНОВАМ МЕТАФИЗИКИ НРАВСТВЕННОСТИ»
Деление философии. Кант начинает с античного деления философии на три части: физику (учение о природе), этику (учение о свободе) и логику. Логика формальна и не имеет эмпирической части. Физика и этика, напротив, имеют каждая две части — эмпирическую и чистую (рациональную).
Необходимость чистой моральной философии. Эмпирическая часть этики — это «практическая антропология», учение о человеке как он есть. Чистая часть — собственно мораль, или метафизика нравственности. Кант настаивает: эти части нельзя смешивать. Мораль, выведенная из наблюдений за человеческой природой, теряет свою обязательность.
Почему мораль должна быть априорной. Моральный закон должен иметь характер абсолютной необходимости. «Не лги» — это закон не только для людей, но для любого разумного существа вообще. Если бы основание этого закона лежало в человеческой природе, склонностях или обстоятельствах, оно было бы случайным и не могло бы обязывать безусловно. Значит, основание морали нужно искать в чистом разуме, а не в опыте.
Опасность смешения. Кант резко критикует «популярную» моральную философию, которая мешает в одну кучу разумные принципы, примеры из жизни, чувства, представления о счастье и совершенстве. Получается приятная, но безосновательная смесь. Подлинная мораль требует сначала установить чистый принцип, и только потом, в применении, можно учитывать особенности человека.
Задача и метод книги. Цель работы скромнее, чем полная система: «отыскание и установление высшего принципа нравственности». Метод — аналитический в первых двух разделах (от обыденного морального сознания и популярной философии — к принципу), синтетический в третьем (от принципа — обратно, к его обоснованию через свободу).
Место «Основ» в системе. Это пропедевтика — подготовительная работа, предшествующая будущей «Метафизике нравов». Сначала нужно прояснить и обосновать сам принцип, применение его к человеческой жизни (право, добродетель) — задача отдельная.
РАЗДЕЛ I. ПЕРЕХОД ОТ ОБЫДЕННОГО НРАВСТВЕННОГО ПОЗНАНИЯ РАЗУМА К ФИЛОСОФСКОМУ
Добрая воля — единственное безусловное благо. Кант начинает с почти очевидного утверждения: всё, что мы считаем хорошим, — ум, остроумие, мужество, богатство, здоровье, даже само счастье — может обернуться злом, если за этим не стоит добрая воля. Только добрая воля хороша без всяких оговорок, в любых обстоятельствах.
Ценность доброй воли не зависит от результата. Даже если из-за неблагоприятных условий доброй воле не удаётся ничего осуществить, она всё равно «сияла бы как драгоценный камень сама по себе». Её ценность — внутренняя, а не в полезности или эффективности.
Зачем природа дала человеку разум. Если бы цель человека была в счастье, инстинкт справился бы с этим лучше разума — разум только усложняет жизнь и часто мешает быть счастливым. Значит, истинное назначение разума — производить не средство для счастья, а добрую волю как самостоятельное благо.
Введение понятия долга. Чтобы прояснить, что такое добрая воля, Кант обращается к понятию долга — оно содержит идею доброй воли, но при ограничениях и препятствиях со стороны склонностей. Именно в столкновении с этими препятствиями моральная воля проявляется яснее всего.
Три типа поступков. Поступки можно разделить так:
Знаменитый пример с филантропом. Человек, который помогает другим из природного сострадания, поступает похвально, но без моральной ценности — он просто следует своей склонности. Подлинно моральным его поступок становится тогда, когда, потеряв сочувствие к людям из-за собственного горя, он всё же помогает им — из чистого долга. Парадоксально: именно угасание тёплых чувств позволяет морали проявиться в чистом виде.
Счастье как долг. Заботиться о собственном счастье — тоже долг (несчастный человек легче нарушает другие обязанности), но обычно к этому толкает склонность. Моральная ценность появляется, когда человек сохраняет жизнь и стремится к благополучию не из любви к жизни, а потому что это его долг.
Три положения о долге. Кант формулирует их последовательно. Первое: моральная ценность поступка — в том, что он совершён из долга. Второе: ценность поступка из долга — не в достигаемой цели, а в максиме (принципе), по которой он совершается, то есть в форме воли, а не в её материи. Третье — следствие из первых двух: долг есть необходимость поступка из уважения к закону.
Что такое уважение. Уважение — особое моральное чувство, не похожее на склонность или страх. Это сознание подчинения моей воли закону, который я при этом признаю как продукт собственного разума. Уважение направлено не на людей и не на последствия, а только на закон как таковой.
Выход на формулу закона. Если моя воля должна быть доброй безусловно, то она должна руководствоваться не каким-то конкретным содержанием, а самой идеей закона вообще. Отсюда первая, ещё предварительная формулировка категорического императива: «я никогда не должен поступать иначе, как только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон».
Проверка на примере ложного обещания. Можно ли в трудной ситуации дать обещание, которое не собираешься выполнять? Кант проверяет максиму на универсализуемость: если бы все так поступали, само понятие обещания разрушилось бы — никто никому не верил бы. Максима противоречит сама себе при возведении в закон. Значит, такой поступок невозможен морально.
Обыденный разум уже знает мораль. Кант подчёркивает: всё это не новость для обычного человека. Простой здравый рассудок прекрасно различает моральное и неморальное и в практических вопросах часто надёжнее философов. Философия нужна не чтобы научить морали, а чтобы защитить её от софистики и собственных склонностей, которые искажают суждение.
Зачем тогда философия. В человеке есть «естественная диалектика» — склонность подгонять моральные требования под свои желания, искать оправданий, размывать строгость закона. Чтобы противостоять этому, обыденному сознанию нужна философская опора — ясное и точное выведение принципа. Это и есть переход к следующему разделу — от обыденного знания морали к её философскому обоснованию.
РАЗДЕЛ II. ПЕРЕХОД ОТ ПОПУЛЯРНОЙ МОРАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
Мораль нельзя вывести из опыта. Кант начинает с резкого утверждения: ни один реальный поступок нельзя с уверенностью назвать совершённым из чистого долга. Мы никогда до конца не знаем мотивов — ни чужих, ни своих. За самыми благородными действиями может скрываться скрытое самолюбие. Но это не подрывает мораль: моральный закон обязывает не потому, что есть его примеры, а потому, что он коренится в разуме.
Против «популярной» моральной философии. Популярные моралисты пытаются угодить здравому смыслу, мешая в одну смесь примеры, чувства, понятия о счастье и совершенстве. Получается винегрет, который кажется убедительным, но не имеет твёрдого основания. Кант требует обратного движения: сначала установить чистый принцип, и только потом, при необходимости, делать его доступным.
Мораль — для всех разумных существ, а не только для людей. Если моральный закон должен обязывать безусловно, он должен иметь силу для любого разумного существа как такового — не только для человека с его специфической природой. Значит, его основание лежит в понятии разумной воли вообще, а не в антропологии.
Воля как практический разум. Всё в природе действует по законам. Только разумное существо способно действовать по представлению о законах — то есть по принципам. Эта способность и есть воля. Воля — это практический разум.
Объективное и субъективное в воле. Если бы воля была идеально разумной, она автоматически следовала бы тому, что разум признаёт должным. Но человеческая воля подвержена и склонностям. Поэтому объективные законы разума предстают для неё как принуждение — как «должен». Такое предписание Кант называет императивом.
Два вида императивов. Гипотетические императивы говорят: «если хочешь X, делай Y». Они предписывают средство для какой-то цели. Категорический императив предписывает поступок безусловно, независимо от каких-либо целей — он говорит просто «делай Y».
Внутри гипотетических — два подвида. Императивы умения (правила достижения произвольной цели — например, как сварить суп или построить мост) и императивы благоразумия (правила достижения счастья). Счастье — цель, которая у всех людей фактически есть, поэтому императивы благоразумия выглядят почти как обязательные. Но они всё равно гипотетические: они зависят от цели, и сама цель счастья настолько неопределённа, что точных правил для неё дать невозможно.
Только категорический императив — собственно моральный. Лишь он обязывает безусловно. И только он, в отличие от гипотетических, представляет проблему: как такой императив вообще возможен? Этот вопрос Кант откладывает до раздела III, а пока выводит его содержание.
Вывод формулы из самого понятия. У категорического императива нет никакого условия, на которое можно опереться. Остаётся только одно — сама форма всеобщего закона. Отсюда основная формулировка: поступай только согласно той максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом.
Формула закона природы. Поскольку природа — это образец всеобщей закономерности, императив можно перефразировать так: поступай так, как если бы максима твоего поступка должна была по твоей воле стать всеобщим законом природы. Эта версия нагляднее для применения.
Четыре примера применения. Кант разбирает их, чтобы показать, как работает проверка максим. Самоубийство из себялюбия — максима «из любви к себе разрушать жизнь» противоречит самой природе себялюбия как принципу сохранения. Ложное обещание — если возвести в закон, обещания вообще исчезнут как институт. Запущенные таланты — мыслимо как закон природы, но разумное существо не может пожелать, чтобы это было законом, потому что таланты ему могут понадобиться. Отказ помогать другим — мыслимо, но невозможно желать, потому что и сам когда-то будешь нуждаться в помощи.
Два типа долга. Различие между примерами вводит важное различение. Совершенные обязанности (запрет самоубийства, запрет лжи) — их максима не может быть даже мыслима как всеобщий закон без противоречия. Несовершенные обязанности (развивать таланты, помогать другим) — их максима мыслима, но её нельзя последовательно желать как закон.
Поиск основания: что может быть целью самой по себе. Категорический императив должен иметь нечто, что обладает абсолютной ценностью — иначе всё свелось бы к гипотетическим «если». Все объекты склонностей имеют только относительную ценность. Только разумное существо существует как цель сама по себе, а не как средство для чьих-то целей.
Формула человечества. Отсюда вторая формулировка: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству, как в своём лице, так и в лице всякого другого, также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству. Кант снова прогоняет четыре примера через эту формулу — и получает те же выводы. Это подтверждает: разные формулировки выражают один и тот же закон.
Автономия воли. Третья ключевая идея: разумная воля — не просто подчинена закону, она сама себе этот закон даёт. Принцип «воли всякого разумного существа как воли, устанавливающей всеобщие законы» — вот сердце морали. Подчинение закону, который ты сам не утвердил бы, было бы рабством.
Царство целей. Если представить всех разумных существ, объединённых общими законами, которые они сами себе дают, и относящихся друг к другу как к целям, — получится «царство целей». Третья формулировка: поступай так, как если бы ты через свои максимы был всегда законодательствующим членом всеобщего царства целей.
Достоинство против цены. В царстве целей всё имеет либо цену, либо достоинство. Что имеет цену — может быть заменено эквивалентом. Что имеет достоинство — выше всякой цены и не имеет эквивалента. Достоинство присуще только моральности и разумной природе как способности к ней. Это даёт философское основание идее, что человеческая личность не подлежит обмену на что бы то ни было.
Автономия и гетерономия — водораздел этики. Все прежние моральные системы Кант объявляет гетерономными: они выводят мораль из чего-то внешнего воле — из стремления к счастью, из божественной воли, из чувства, из понятия совершенства. Любая такая мораль может породить только гипотетические императивы: «делай это, если хочешь быть счастливым / угодить Богу / быть совершенным». Безусловного «должен» из этого не получить.
Краткая классификация ошибок. Эмпирические основания (стремление к счастью, моральное чувство) Кант отвергает решительно: они не годятся даже теоретически, потому что лишают мораль всеобщности. Рациональные, но всё ещё гетерономные основания (онтологическое понятие совершенства, теологическое понятие божественной воли) — лучше, но всё равно не дотягивают: либо понятие совершенства пусто, либо теологическое основание вращается в круге (мы определяем волю Бога как благую через ту самую мораль, которую хотим из неё вывести).
Итог раздела. Только автономия воли даёт категорический императив. Все остальные подходы дают лишь условные предписания. Но главный вопрос остался открытым: почему мы вообще должны подчиняться этому закону? Откуда у него обязательная сила? На это отвечает третий раздел — через понятие свободы.
РАЗДЕЛ III. ПЕРЕХОД ОТ МЕТАФИЗИКИ НРАВСТВЕННОСТИ К КРИТИКЕ ЧИСТОГО ПРАКТИЧЕСКОГО РАЗУМА
Свобода как ключ к автономии. Кант начинает с определения: свобода воли — это её способность быть законом самой себе, действовать независимо от внешних причин (склонностей, природных побуждений). Это и есть автономия. Значит, свобода и моральный закон — по сути одно и то же, рассмотренное с двух сторон.
Негативное и позитивное понятие свободы. Негативно свобода — это независимость от чужой определяющей причины. Но одной негативной свободы мало: воля без закона была бы хаосом, а не свободой. Позитивно свобода — это подчинение закону, который воля сама себе даёт. Свободная воля и воля, подчинённая моральному закону, — одно и то же.
Свобода должна быть предпослана как свойство всякого разумного существа. Доказать свободу теоретически нельзя. Но Кант показывает: каждое разумное существо, которое действует, не может действовать иначе, как под идеей свободы. Совершая поступок, я неизбежно мыслю себя свободным — иначе само понятие поступка как моего рассыпается. Этого достаточно для практических целей: с практической точки зрения свобода реальна для всех разумных существ.
Угроза круга. Здесь возникает подозрительный круг. Мы считаем себя свободными — потому что подчинены моральному закону. И подчинены моральному закону — потому что свободны. Получается, что одно обосновывается через другое и наоборот. Если этот круг не разорвать, всё построение повисает.
Разрыв круга: два мира. Решение Кант находит в различении двух точек зрения на самого себя. Как явление (в мире чувств) человек подчинён законам природы, причинности, склонностям. Как вещь в себе (в умопостигаемом мире) он принадлежит к миру разума и свободы. Это не два разных существа, а две перспективы на одно и то же.
Откуда вообще берётся идея умопостигаемого мира. Кант обосновывает это различение опытом самого разума. Когда я наблюдаю за собой, я вижу себя как явление — со всеми склонностями и обусловленностью. Но сам разум, способный судить о явлениях, не может быть просто явлением — он принадлежит к иному, умопостигаемому порядку. Так человек неизбежно мыслит себя в двух регистрах одновременно.
Как это разрывает круг. Как член чувственного мира, я подчинён законам природы (гетерономия). Как член умопостигаемого мира, я подчинён законам разума, не зависящим от природы (автономия). Категорический императив возможен именно потому, что я принадлежу к обоим мирам: умопостигаемое «я» предписывает закон чувственному «я». Если бы я был только разумным существом, императива не было бы — была бы просто реализация закона. Если бы я был только чувственным — закон не имел бы ко мне отношения. «Должен» возникает на стыке.
Почему категорический императив возможен. Синтетическое связывание «свободной воли» и «воли под моральным законом» возможно через идею умопостигаемого мира. Это и есть его теоретическое условие возможности. Не доказательство содержания морали — оно уже выведено в разделе II — а демонстрация того, что мораль не противоречит разуму и мыслима без противоречия.
Граница познания: нельзя объяснить, почему мы должны. И здесь Кант проводит важную черту. Можно показать, что моральный закон возможен и что он коренится в свободе. Но почему чистый разум становится практическим, почему идея умопостигаемого мира действительно мотивирует, почему у нас вообще есть интерес к моральности — этого объяснить нельзя. Здесь теоретический разум упирается в свой предел.
Невозможность объяснения интереса к морали. Любая попытка объяснить, почему нас интересует моральный закон, обращалась бы либо к чувству (и тогда мораль становится гетерономной), либо к чему-то внешнему (тоже гетерономия). Чистый интерес к моральному закону — то есть интерес самого разума к самому себе — нельзя свести ни к чему другому. Это факт, который философия должна признать, но не может вывести.
Граница, но не поражение. Невозможность объяснить почему — это не провал, а правильно понятая граница. Философия должна была дойти до этой границы и остановиться. Иначе она впадёт либо в догматизм (произвольно объявит, что знает основание свободы), либо в скептицизм (отвергнет мораль из-за её необъяснимости). Подлинная критика разума состоит в том, чтобы признать: дальше начинается область, которой теоретическому разуму не охватить.
Заключительное замечание. Мы не понимаем безусловной необходимости морального закона — но понимаем его непостижимость. И этого, говорит Кант в последних строках, можно с разумной справедливостью требовать от философии, доходящей в своих принципах до границ человеческого разума.
Деление философии. Кант начинает с античного деления философии на три части: физику (учение о природе), этику (учение о свободе) и логику. Логика формальна и не имеет эмпирической части. Физика и этика, напротив, имеют каждая две части — эмпирическую и чистую (рациональную).
Необходимость чистой моральной философии. Эмпирическая часть этики — это «практическая антропология», учение о человеке как он есть. Чистая часть — собственно мораль, или метафизика нравственности. Кант настаивает: эти части нельзя смешивать. Мораль, выведенная из наблюдений за человеческой природой, теряет свою обязательность.
Почему мораль должна быть априорной. Моральный закон должен иметь характер абсолютной необходимости. «Не лги» — это закон не только для людей, но для любого разумного существа вообще. Если бы основание этого закона лежало в человеческой природе, склонностях или обстоятельствах, оно было бы случайным и не могло бы обязывать безусловно. Значит, основание морали нужно искать в чистом разуме, а не в опыте.
Опасность смешения. Кант резко критикует «популярную» моральную философию, которая мешает в одну кучу разумные принципы, примеры из жизни, чувства, представления о счастье и совершенстве. Получается приятная, но безосновательная смесь. Подлинная мораль требует сначала установить чистый принцип, и только потом, в применении, можно учитывать особенности человека.
Задача и метод книги. Цель работы скромнее, чем полная система: «отыскание и установление высшего принципа нравственности». Метод — аналитический в первых двух разделах (от обыденного морального сознания и популярной философии — к принципу), синтетический в третьем (от принципа — обратно, к его обоснованию через свободу).
Место «Основ» в системе. Это пропедевтика — подготовительная работа, предшествующая будущей «Метафизике нравов». Сначала нужно прояснить и обосновать сам принцип, применение его к человеческой жизни (право, добродетель) — задача отдельная.
РАЗДЕЛ I. ПЕРЕХОД ОТ ОБЫДЕННОГО НРАВСТВЕННОГО ПОЗНАНИЯ РАЗУМА К ФИЛОСОФСКОМУ
Добрая воля — единственное безусловное благо. Кант начинает с почти очевидного утверждения: всё, что мы считаем хорошим, — ум, остроумие, мужество, богатство, здоровье, даже само счастье — может обернуться злом, если за этим не стоит добрая воля. Только добрая воля хороша без всяких оговорок, в любых обстоятельствах.
Ценность доброй воли не зависит от результата. Даже если из-за неблагоприятных условий доброй воле не удаётся ничего осуществить, она всё равно «сияла бы как драгоценный камень сама по себе». Её ценность — внутренняя, а не в полезности или эффективности.
Зачем природа дала человеку разум. Если бы цель человека была в счастье, инстинкт справился бы с этим лучше разума — разум только усложняет жизнь и часто мешает быть счастливым. Значит, истинное назначение разума — производить не средство для счастья, а добрую волю как самостоятельное благо.
Введение понятия долга. Чтобы прояснить, что такое добрая воля, Кант обращается к понятию долга — оно содержит идею доброй воли, но при ограничениях и препятствиях со стороны склонностей. Именно в столкновении с этими препятствиями моральная воля проявляется яснее всего.
Три типа поступков. Поступки можно разделить так:
- противоречащие долгу — отбрасываются сразу,
- сообразные долгу, но совершённые из склонности или выгоды (купец не обманывает покупателя, потому что это разрушит репутацию),
- совершённые из самого долга. Только третий тип имеет моральную ценность.
Знаменитый пример с филантропом. Человек, который помогает другим из природного сострадания, поступает похвально, но без моральной ценности — он просто следует своей склонности. Подлинно моральным его поступок становится тогда, когда, потеряв сочувствие к людям из-за собственного горя, он всё же помогает им — из чистого долга. Парадоксально: именно угасание тёплых чувств позволяет морали проявиться в чистом виде.
Счастье как долг. Заботиться о собственном счастье — тоже долг (несчастный человек легче нарушает другие обязанности), но обычно к этому толкает склонность. Моральная ценность появляется, когда человек сохраняет жизнь и стремится к благополучию не из любви к жизни, а потому что это его долг.
Три положения о долге. Кант формулирует их последовательно. Первое: моральная ценность поступка — в том, что он совершён из долга. Второе: ценность поступка из долга — не в достигаемой цели, а в максиме (принципе), по которой он совершается, то есть в форме воли, а не в её материи. Третье — следствие из первых двух: долг есть необходимость поступка из уважения к закону.
Что такое уважение. Уважение — особое моральное чувство, не похожее на склонность или страх. Это сознание подчинения моей воли закону, который я при этом признаю как продукт собственного разума. Уважение направлено не на людей и не на последствия, а только на закон как таковой.
Выход на формулу закона. Если моя воля должна быть доброй безусловно, то она должна руководствоваться не каким-то конкретным содержанием, а самой идеей закона вообще. Отсюда первая, ещё предварительная формулировка категорического императива: «я никогда не должен поступать иначе, как только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон».
Проверка на примере ложного обещания. Можно ли в трудной ситуации дать обещание, которое не собираешься выполнять? Кант проверяет максиму на универсализуемость: если бы все так поступали, само понятие обещания разрушилось бы — никто никому не верил бы. Максима противоречит сама себе при возведении в закон. Значит, такой поступок невозможен морально.
Обыденный разум уже знает мораль. Кант подчёркивает: всё это не новость для обычного человека. Простой здравый рассудок прекрасно различает моральное и неморальное и в практических вопросах часто надёжнее философов. Философия нужна не чтобы научить морали, а чтобы защитить её от софистики и собственных склонностей, которые искажают суждение.
Зачем тогда философия. В человеке есть «естественная диалектика» — склонность подгонять моральные требования под свои желания, искать оправданий, размывать строгость закона. Чтобы противостоять этому, обыденному сознанию нужна философская опора — ясное и точное выведение принципа. Это и есть переход к следующему разделу — от обыденного знания морали к её философскому обоснованию.
РАЗДЕЛ II. ПЕРЕХОД ОТ ПОПУЛЯРНОЙ МОРАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ К МЕТАФИЗИКЕ НРАВСТВЕННОСТИ
Мораль нельзя вывести из опыта. Кант начинает с резкого утверждения: ни один реальный поступок нельзя с уверенностью назвать совершённым из чистого долга. Мы никогда до конца не знаем мотивов — ни чужих, ни своих. За самыми благородными действиями может скрываться скрытое самолюбие. Но это не подрывает мораль: моральный закон обязывает не потому, что есть его примеры, а потому, что он коренится в разуме.
Против «популярной» моральной философии. Популярные моралисты пытаются угодить здравому смыслу, мешая в одну смесь примеры, чувства, понятия о счастье и совершенстве. Получается винегрет, который кажется убедительным, но не имеет твёрдого основания. Кант требует обратного движения: сначала установить чистый принцип, и только потом, при необходимости, делать его доступным.
Мораль — для всех разумных существ, а не только для людей. Если моральный закон должен обязывать безусловно, он должен иметь силу для любого разумного существа как такового — не только для человека с его специфической природой. Значит, его основание лежит в понятии разумной воли вообще, а не в антропологии.
Воля как практический разум. Всё в природе действует по законам. Только разумное существо способно действовать по представлению о законах — то есть по принципам. Эта способность и есть воля. Воля — это практический разум.
Объективное и субъективное в воле. Если бы воля была идеально разумной, она автоматически следовала бы тому, что разум признаёт должным. Но человеческая воля подвержена и склонностям. Поэтому объективные законы разума предстают для неё как принуждение — как «должен». Такое предписание Кант называет императивом.
Два вида императивов. Гипотетические императивы говорят: «если хочешь X, делай Y». Они предписывают средство для какой-то цели. Категорический императив предписывает поступок безусловно, независимо от каких-либо целей — он говорит просто «делай Y».
Внутри гипотетических — два подвида. Императивы умения (правила достижения произвольной цели — например, как сварить суп или построить мост) и императивы благоразумия (правила достижения счастья). Счастье — цель, которая у всех людей фактически есть, поэтому императивы благоразумия выглядят почти как обязательные. Но они всё равно гипотетические: они зависят от цели, и сама цель счастья настолько неопределённа, что точных правил для неё дать невозможно.
Только категорический императив — собственно моральный. Лишь он обязывает безусловно. И только он, в отличие от гипотетических, представляет проблему: как такой императив вообще возможен? Этот вопрос Кант откладывает до раздела III, а пока выводит его содержание.
Вывод формулы из самого понятия. У категорического императива нет никакого условия, на которое можно опереться. Остаётся только одно — сама форма всеобщего закона. Отсюда основная формулировка: поступай только согласно той максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом.
Формула закона природы. Поскольку природа — это образец всеобщей закономерности, императив можно перефразировать так: поступай так, как если бы максима твоего поступка должна была по твоей воле стать всеобщим законом природы. Эта версия нагляднее для применения.
Четыре примера применения. Кант разбирает их, чтобы показать, как работает проверка максим. Самоубийство из себялюбия — максима «из любви к себе разрушать жизнь» противоречит самой природе себялюбия как принципу сохранения. Ложное обещание — если возвести в закон, обещания вообще исчезнут как институт. Запущенные таланты — мыслимо как закон природы, но разумное существо не может пожелать, чтобы это было законом, потому что таланты ему могут понадобиться. Отказ помогать другим — мыслимо, но невозможно желать, потому что и сам когда-то будешь нуждаться в помощи.
Два типа долга. Различие между примерами вводит важное различение. Совершенные обязанности (запрет самоубийства, запрет лжи) — их максима не может быть даже мыслима как всеобщий закон без противоречия. Несовершенные обязанности (развивать таланты, помогать другим) — их максима мыслима, но её нельзя последовательно желать как закон.
Поиск основания: что может быть целью самой по себе. Категорический императив должен иметь нечто, что обладает абсолютной ценностью — иначе всё свелось бы к гипотетическим «если». Все объекты склонностей имеют только относительную ценность. Только разумное существо существует как цель сама по себе, а не как средство для чьих-то целей.
Формула человечества. Отсюда вторая формулировка: поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству, как в своём лице, так и в лице всякого другого, также как к цели и никогда не относился бы к нему только как к средству. Кант снова прогоняет четыре примера через эту формулу — и получает те же выводы. Это подтверждает: разные формулировки выражают один и тот же закон.
Автономия воли. Третья ключевая идея: разумная воля — не просто подчинена закону, она сама себе этот закон даёт. Принцип «воли всякого разумного существа как воли, устанавливающей всеобщие законы» — вот сердце морали. Подчинение закону, который ты сам не утвердил бы, было бы рабством.
Царство целей. Если представить всех разумных существ, объединённых общими законами, которые они сами себе дают, и относящихся друг к другу как к целям, — получится «царство целей». Третья формулировка: поступай так, как если бы ты через свои максимы был всегда законодательствующим членом всеобщего царства целей.
Достоинство против цены. В царстве целей всё имеет либо цену, либо достоинство. Что имеет цену — может быть заменено эквивалентом. Что имеет достоинство — выше всякой цены и не имеет эквивалента. Достоинство присуще только моральности и разумной природе как способности к ней. Это даёт философское основание идее, что человеческая личность не подлежит обмену на что бы то ни было.
Автономия и гетерономия — водораздел этики. Все прежние моральные системы Кант объявляет гетерономными: они выводят мораль из чего-то внешнего воле — из стремления к счастью, из божественной воли, из чувства, из понятия совершенства. Любая такая мораль может породить только гипотетические императивы: «делай это, если хочешь быть счастливым / угодить Богу / быть совершенным». Безусловного «должен» из этого не получить.
Краткая классификация ошибок. Эмпирические основания (стремление к счастью, моральное чувство) Кант отвергает решительно: они не годятся даже теоретически, потому что лишают мораль всеобщности. Рациональные, но всё ещё гетерономные основания (онтологическое понятие совершенства, теологическое понятие божественной воли) — лучше, но всё равно не дотягивают: либо понятие совершенства пусто, либо теологическое основание вращается в круге (мы определяем волю Бога как благую через ту самую мораль, которую хотим из неё вывести).
Итог раздела. Только автономия воли даёт категорический императив. Все остальные подходы дают лишь условные предписания. Но главный вопрос остался открытым: почему мы вообще должны подчиняться этому закону? Откуда у него обязательная сила? На это отвечает третий раздел — через понятие свободы.
РАЗДЕЛ III. ПЕРЕХОД ОТ МЕТАФИЗИКИ НРАВСТВЕННОСТИ К КРИТИКЕ ЧИСТОГО ПРАКТИЧЕСКОГО РАЗУМА
Свобода как ключ к автономии. Кант начинает с определения: свобода воли — это её способность быть законом самой себе, действовать независимо от внешних причин (склонностей, природных побуждений). Это и есть автономия. Значит, свобода и моральный закон — по сути одно и то же, рассмотренное с двух сторон.
Негативное и позитивное понятие свободы. Негативно свобода — это независимость от чужой определяющей причины. Но одной негативной свободы мало: воля без закона была бы хаосом, а не свободой. Позитивно свобода — это подчинение закону, который воля сама себе даёт. Свободная воля и воля, подчинённая моральному закону, — одно и то же.
Свобода должна быть предпослана как свойство всякого разумного существа. Доказать свободу теоретически нельзя. Но Кант показывает: каждое разумное существо, которое действует, не может действовать иначе, как под идеей свободы. Совершая поступок, я неизбежно мыслю себя свободным — иначе само понятие поступка как моего рассыпается. Этого достаточно для практических целей: с практической точки зрения свобода реальна для всех разумных существ.
Угроза круга. Здесь возникает подозрительный круг. Мы считаем себя свободными — потому что подчинены моральному закону. И подчинены моральному закону — потому что свободны. Получается, что одно обосновывается через другое и наоборот. Если этот круг не разорвать, всё построение повисает.
Разрыв круга: два мира. Решение Кант находит в различении двух точек зрения на самого себя. Как явление (в мире чувств) человек подчинён законам природы, причинности, склонностям. Как вещь в себе (в умопостигаемом мире) он принадлежит к миру разума и свободы. Это не два разных существа, а две перспективы на одно и то же.
Откуда вообще берётся идея умопостигаемого мира. Кант обосновывает это различение опытом самого разума. Когда я наблюдаю за собой, я вижу себя как явление — со всеми склонностями и обусловленностью. Но сам разум, способный судить о явлениях, не может быть просто явлением — он принадлежит к иному, умопостигаемому порядку. Так человек неизбежно мыслит себя в двух регистрах одновременно.
Как это разрывает круг. Как член чувственного мира, я подчинён законам природы (гетерономия). Как член умопостигаемого мира, я подчинён законам разума, не зависящим от природы (автономия). Категорический императив возможен именно потому, что я принадлежу к обоим мирам: умопостигаемое «я» предписывает закон чувственному «я». Если бы я был только разумным существом, императива не было бы — была бы просто реализация закона. Если бы я был только чувственным — закон не имел бы ко мне отношения. «Должен» возникает на стыке.
Почему категорический императив возможен. Синтетическое связывание «свободной воли» и «воли под моральным законом» возможно через идею умопостигаемого мира. Это и есть его теоретическое условие возможности. Не доказательство содержания морали — оно уже выведено в разделе II — а демонстрация того, что мораль не противоречит разуму и мыслима без противоречия.
Граница познания: нельзя объяснить, почему мы должны. И здесь Кант проводит важную черту. Можно показать, что моральный закон возможен и что он коренится в свободе. Но почему чистый разум становится практическим, почему идея умопостигаемого мира действительно мотивирует, почему у нас вообще есть интерес к моральности — этого объяснить нельзя. Здесь теоретический разум упирается в свой предел.
Невозможность объяснения интереса к морали. Любая попытка объяснить, почему нас интересует моральный закон, обращалась бы либо к чувству (и тогда мораль становится гетерономной), либо к чему-то внешнему (тоже гетерономия). Чистый интерес к моральному закону — то есть интерес самого разума к самому себе — нельзя свести ни к чему другому. Это факт, который философия должна признать, но не может вывести.
Граница, но не поражение. Невозможность объяснить почему — это не провал, а правильно понятая граница. Философия должна была дойти до этой границы и остановиться. Иначе она впадёт либо в догматизм (произвольно объявит, что знает основание свободы), либо в скептицизм (отвергнет мораль из-за её необъяснимости). Подлинная критика разума состоит в том, чтобы признать: дальше начинается область, которой теоретическому разуму не охватить.
Заключительное замечание. Мы не понимаем безусловной необходимости морального закона — но понимаем его непостижимость. И этого, говорит Кант в последних строках, можно с разумной справедливостью требовать от философии, доходящей в своих принципах до границ человеческого разума.
Уровень 0
Книга на Ozon
«Основы метафизики нравственности» Кант Иммануил
«Основы метафизики нравственности» Кант Иммануил